Стожары - Алексей Мусатов

Оттого ли, что день был по-настоящему весенний - теплый, солнечный, с мягким ветром, или оттого, что Маша несла такое дорогое письмо, но с каждым встречным ей хотелось поделиться своей радостью.

- Здравствуйте! - говорила она колхозницам. - А мы письмо получили... от Андрея Иваныча.

Женщины останавливались, расспрашивали, и добрая улыбка трогала их лица.

У каждого из ребят были в колхозе свои излюбленные места.

Сначала Маша заглянула на птичник, потом потащила Саньку в телятник надо же проведать телочку Долинку, которую они с матерью выходили этой зимой.

Белоголовая мокроносая Долинка, узнав свою няньку, подбежала к девочке, захватила ее палец и, чмокая, принялась сосать.

Недалеко от телятника находилась свиноферма. На солнце, в огороженном частым плетнем садке, паслись розовые, точно после бани, поросята.

- Саня... на минуточку только, - потянула Маша мальчика за рукав, заметив его скучающий взгляд.

Она быстро перелезла через плетень, присела на корточки и позвала:

- Чушь, чушь, чушь!

Поросята не обратили на нее никакого внимания. Они дружной стайкой метались из угла в угол или, окружив свинарку, тыкались пятачками в ее ноги и истошно визжали. Большие их уши-лопухи просвечивали на солнце.

- Тетенька Лукерья, - спросила Маша, - а когда клички будем раздавать? Мы с девчонками столько их напридумывали: и Ромашка, и Незабудка, и Василечек...

- Какие уж тут василечки! - отмахнулась от поросят свинарка. Разбойники... Обжоры! Все уши мне провизжали.

Наконец Маша словила одного поросенка, почесала ему спинку, и тот, блаженно похрюкивая, растянулся у ее ног.

- Ах ты дурачок, ах миленький! - растроганно зашептала Маша.

- Вот тебе и "миленький", - засмеялась свинарка.

Маша вскинула голову. Маленький поросенок, ухватив Машину сумку с учебниками, волочил ее по земле.

Девочка бросилась вдогонку, вырвала сумку, сконфуженно перелезла через плетень и оглянулась - Саньки не было. Он уже стоял около кузницы. Подержался за поручни отремонтированного плуга, покрутил рычаги сеялки, потрогал ногой острые, как штыки, зубья бороны, Потом заглянул в дверцу низенькой закопченной кузницы, где у мерно вздыхающего горна колдовал бородатый кузнец Евсеич. Сейчас он проворным движением выхватил из горна огненно-оранжевую змейку, бросил ее на наковальню и угрожающе взмахнул молотом.

"Так тебе, так тебе!" - выговаривал молот, но змейка, точно сердясь, обсыпала кузнеца колючими искрами, потом согнулась в дугу, стала темно-вишневой и наконец, когда ее сунули в бочку с водой, зашипела, выбросила клубочки пара и превратилась в дужку подковы.

- А-а, молодой Коншаков! - заметил Саньку Евсеич. - Глазами смотри, а руками навыкай... Ну-ка, бери молоточек!

Санька только того и ждал. Он сбросил куртку, закатал рукава гимнастерки и с замирающим сердцем схватил небольшой молот.

Когда Маша заглянула в кузницу, то увидела, что Евсеич в паре с Санькой ковали железо. И уж кто-кто, а девочка тоже без дела оставаться не могла. Она подбежала к кузнечным мехам:

- А я горн раздувать буду!

- Эге, прибывают подручные! - Евсеич сунул в воду подкову и вытер рукавом лицо.

Мельком взглянув на Машу. так же неторопливо вытер лицо и Санька, поплевал на ладони и переложил молот из руки в руку.

- Еще работа будет?

- Самая малость осталась, - засмеялся Евсеич: - плужков с дюжину да борон десятка два. - И он отобрал у Саньки молот. - Иди-ка домой, братец! И так, поди, второй час добираешься...

Небрежно накинув куртку на плечи, раскрасневшийся, довольный, Санька вышел из кузницы.

- Оденься, ты... - дернула его Маша за рукав. - Кузнец горячий...

Санька ничего не ответил, посмотрел в поле, прислушался, как в овраге за кузницей клокотала вода, и улыбнулся.

- Весна-то какая, Маша! Будто на тройке гонит... - И неожиданно спросил: - Ты что летом собираешься делать?

- До лета еще далеко! - удивилась Маша.

- Знаю. А думать загодя надо, - заметил Санька. - Слышала про ребят из Локтева? Все прошлое лето в поле работали. Сами пахали, сами сеяли! И знаешь хлеб какой вырастили...

- Ну и что, Саня, что? - с нетерпением прервала его Маша.

- Вот и мы со Степой Карасевым в бригаду думаем записаться.

- В бригаду? - остановилась Маша.

- Да! К матери к моей. Слыхала, какое она дело начинает?.. Ты моего отца хорошо помнишь?

- Дядю Егора? А как же! - оживилась Маша. - С ним по грибы хорошо было ходить - всегда полный кузовок наберешь. А какие он нам свистульки голосистые делал!..

- То дело десятое, - перебил Санька, - я о другом. Помнишь, он целину начал поднимать за оврагом, на Старой Пустоши?

- Ну, помню... - ответила Маша.

- А засеять не успел - война помешала. Вот матери и запала думка: вырастить в этом году хлеб на Старой Пустоши...

- Погоди, Саня, погоди, - перебила его Маша. - У тети Кати уже есть делянка... на ближнем поле.

- Это само собой. Она за ее бригадой так и останется. А на Старой Пустоши - это добавочно.

- А управится тетя Катя?

- Ей Татьяна Родионовна пополнение дает из комсомольцев - Лену Одинцову с подругами. А только матери все равно людей не хватает.

- Нет, не примут вас, - вздохнула Маша.

- Это почему же? - обиделся Санька. - Что я, работать не умею? Вот скажу матери - и запишет. Ей теперь в бригаде каждый человек дорог... Он покосился на девочку: - Желаешь, могу и тебя записать.

- Правда, Саня? - обрадовалась Маша. - Я ведь тоже могу и полоть и жать...

- Мое слово твердое, - заверил Санька. - Сказал - значит, запишу.

- И знаешь, Саня, - загорелась девочка: - если бы Старую Пустошь да тем зерном засеять, что твой отец вырастил! Ты видел его? Оно где хранится? Мать твоя знает?

- Наверное, знает, - не очень уверенно ответил Санька.

- Зайдем к вам, Саня, спросим тетю Катю.

Изба Коншаковых стояла на том конце деревни, который в Стожарах назывался Большим, и смотрела окнами на реку. Он была построена прошлым летом на месте добротного пятистенного дома, сожженного немцами. Маленькая, в два окна, собранная из обгорелых бревен, изба выглядела невзрачно. Многое еще было недоделано: крыша над двором покрыта только наполовину, мох и пакля из стен торчали клочьями, ступеньки на крыльце еле держались. "С боков не дует, сверху не льет - жить можно. А красоту и попозже наведем", - говорила обычно Катерина Коншакова.

Санька с Машей вошли в избу. Санькина сестрица, Феня, с жесткими косичками, такая же, как и Санька, белобрысая, в звездчатых золотых веснушках, только пониже ростом, подметала пол.

В углу Никитка, толстый восьмилетний увалень, забавлялся с котенком приучал его бегать с завязанными глазами.

- А тетеньки Катерины нету? - спросила Маша.

- Ничего, Мы без нее поищем, - сказал Санька.

Он осмотрел сени, чулан, заглянул во все старые кадки, ящики, ведра. Ему уже не терпелось обшарить весь дом.

Он заметил под кроватью крашеный фанерный ящик, тот самый, в который мачеха, проводив отца на фронт, сложила его костюм, рубахи, кое-какой инструмент и брезентовый портфель, до отказа набитый книжками и бумагами. "Вернется жив-здоров, все найдет в сохранности", - сказала тогда Катерина.

Санька вытащил ящик из-под кровати и принялся рыться в вещах. На пол полетел столярный и сапожный инструмент, какие-то бумаги.

- Саня, - остановила его Маша, - может, подождем... мать браниться будет...

- Мамка идет! - вдруг вскрикнула Феня, заглянув в окно.

Глава 3. ТРИ КОЛОСА

После смерти первой жены Санькин отец, Егор Коншаков, два года ходил вдовцом, потом посватался к молодой вдове Катерине и однажды привел ее вместе с сыном Никиткой к себе в дом. Легонько подтолкнул Катерину к притихшим Саньке и Фене и весело подмигнул:

- Вот вам, Коншаки, и новая мамка. Прошу любить и жаловать. Живите по-хорошему, уважительно...

Санька знал Катерину давно. Она работала в колхозе счетоводом. Ростом всего лишь отцу по плечо, черноглазая, подвижная, она ничем не напоминала рослую, медлительную покойницу мать.

"Какая же это мамка! - с пренебрежением подумал Санька. - Ей бы с нами в лапту играть".

С приходом Катерины от былого запустения, что царило в доме Коншаковых без матери, не осталось и следа. Всюду было вымыто, выскоблено. Появились половички, расшитые скатерти, на окнах - цветы; часто играл патефон, принесенный Катериной. Детям она пошила обновки и зорко следила, чтобы никто из них не ходил в затрапезном виде.

Феня быстро подружилась с Никиткой, привыкла к новой матери, стала учиться у нее шить на машинке. И только Санька никак не мог свыкнуться с мыслью, что эта маленькая, легкая, с черными озорными глазами женщина должна заменить ему мать. Катерина любила петь с девочками песни, заплетать им косички, рассказывать сказки, не раз ввязывалась играть с детьми в горелки.

"Веселый двор у Коншаковых", - с улыбкой говорили соседи, с которыми Катерина поладила так же быстро, как и с детьми.

С Егором Катерина жила душа в душу. Но такая жизнь продолжалась недолго. Началась война, и Егор вместе с другими мужчинами ушел на фронт.