Ночные откровения - Шерри Томас

– Опиум, – отозвался Холбрук.

Вир, улыбнувшись, промолчал.

– Нет, – закатила глаза леди Кингсли. – Вы бы желали познакомиться с подходящими для брака молодыми людьми, со столькими, сколько возможно уместить под одной крышей.

– Ну и где же вы собираетесь набрать полный дом завидных холостяков? – полюбопытствовал Холбрук.

– Собрать приманку – самое легкое, – небрежно отмахнулась леди Кингсли. – Проблема в том, что я не могу просто так явиться в Хайгейт-корт и представить джентльменов. Вот уже три месяца, как я арендую жилище по соседству, но до сих пор не встречалась с этой девушкой.

– Можно? – указал Вир на лежавший на Холбруке отчет. Холбрук бросил ему документ, и, поймав его, маркиз принялся перелистывать страницы.

Особняк Эдмунда Дугласа, в котором тот проживал с 1877 года, был построен по его собственному проекту. По всей стране выросло множество таких усадеб нуворишей, сколотивших состояние благодаря торжеству «парового века».

В это довольно заурядное здание оказалось сложно проникнуть. Обычная кража с взломом не удалась. Попытка внедрить своего человека в ряды слуг тоже провалилась. А ввиду слабого здоровья миссис Дуглас семья почти ни с кем не общалась, что не позволяло использовать другие, общественно приемлемые, способы попасть в дом.

– Устройте у себя какое-нибудь домашнее бедствие, – посоветовал Вир. – Тогда у вас появится предлог обратиться к соседке.

– Уже думала об этом. Но как-то не решусь повредить крышу – или трубы – арендованного особняка.

– А ваши слуги не могут заболеть чем-то ужасным, но не заразным? – спросил Холбрук. – Как насчет повального приступа поноса?

– Холбрук, ведите себя прилично. Я не химик и не собираюсь травить собственных слуг.

– А как насчет нашествия крыс? – предложил Вир, большей частью ради шутки.

– Что вы имеете в виду? – содрогнулась леди Кингсли.

– Выпустите в помещении десяток-другой крыс, – пожал плечами маркиз. – Ваши гости с визгом бросятся на улицу. К тому же, крысы не причинят строению большого вреда, если крысолов немедля приступит к работе.

– Великолепная мысль, дружище, – выпрямился Холбрук.– Я как раз знаю человека, который разводит мышей и крыс для научных лабораторий.

Это не удивило Вира. У Холбрука была масса необычных и невероятно полезных знакомств.

– Нет, отвратительная идея, – воспротивилась леди Кингсли.

– Напротив, полагаю, это просто гениально, – упорствовал Холбрук. – Дуглас поедет в Лондон на встречу со своим адвокатом недели через две, верно?

– Верно, – кивнул Вир.

– Значит, времени достаточно, – снова откинулся на кушетку Холбрук. – Считайте, дело сделано.

– Терпеть не могу крыс, – поморщилась леди Кингсли.

– За королеву и отечество, мадам, – произнес Вир, поднимаясь. – За королеву и отечество.

– Забавно, что вы упомянули королеву и отечество, милорд, – забарабанил пальцами по губам Холбрук. – Я только что получил донесение о шантаже некоего члена королевской семьи, и…

Но Вир уже ушел. 

Глава 2

Двумя неделями позже

Мисс Элиссанда Эджертон застыла перед домом в Хайгейт-корте. По ее черному зонтику стучал дождь, холодный серый туман заволакивал все вокруг, кроме подъездной дороги.

На дворе август, а кажется, будто уже ноябрь.

– Счастливого пути, дядюшка, – улыбнулась она стоявшему перед ней мужчине.

Эдмунд Дуглас улыбнулся в ответ. Притворные нежные чувства служили ему развлечением. «В этом доме не плачут, милая Элиссанда, понимаешь? Посмотри на свою тетю – ей недостает силы или ума, чтобы улыбаться. Ты же не хочешь быть похожей на нее?»

Даже в шестилетнем возрасте Элиссанда знала, что не хочет быть такой же бледной и хнычущей тенью, как ее тетушка. Она не понимала, почему та все время плачет. Но всякий раз, когда тетя Рейчел начинала лить слезы, а дядя, положив руку на вздрагивающие плечи, отводил жену в ее комнату, Элиссанда выскальзывала из дома и убегала так далеко, как только отваживалась, и ее сердечко колотилось от страха, отвращения и гнева, жегшего, словно раскаленные уголья.

Вот так она научилась улыбаться.

– Спасибо, милая, – ответил Эдмунд Дуглас, но даже не двинулся к ожидавшему экипажу. Ему нравилось затягивать прощание – девушка подозревала, что дяде прекрасно известно, как сильно она жаждет его отъезда. Ее улыбка стала еще шире.

– Позаботься о тете, пока меня не будет, – сказал он, поднимая глаза на окно спальни своей супруги. – Ты же знаешь, как она мне дорога.

– Конечно, дядюшка.

По-прежнему улыбаясь, Элиссанда наклонилась и поцеловала дядю в щеку, сдерживая отвращение так искусно, что дух захватывало.

Он требовал выказывать родственные чувства перед слугами. Не каждый лицемер способен скрывать свою злобную сущность настолько хорошо, чтобы обмануть даже собственных слуг. В деревне можно было услышать сплетни о сквайре Льюисе, щиплющем горничных за мягкие места, или о миссис Стивенсон, разбавляющей водой пиво для челяди. Но единственным бытующим мнением о мистере Дугласе было всеобщее восхищение его мученическим долготерпением: ведь миссис Дуглас так больна – и вообще малость не в себе.

Наконец дядя уселся в карету. Сгорбившийся в своем макинтоше[3] кучер хлестнул вожжами, и колеса заскрипели по мокрому гравию. Элиссанда махала вслед карете, пока та не скрылась за поворотом, затем опустила руку и сбросила с лица улыбку.

* * * * *

Лучше всего Виру спалось в едущем поезде. Ему случалось садиться в следующий из Лондона в Эдинбург «Шотландский экспресс» исключительно ради крепкого восьмичасового сна.

Поездка в Шропшир была раза в два короче, к тому же включала несколько пересадок. Тем не менее, она ему понравилась, пожалуй, даже больше, чем любая другая со времени его короткой дремы по пути из Лондона в Глостершир.  Там он провел последние две недели, разыскивая план военного вторжения, странным образом «утерянный» Министерством иностранных дел.  Очень деликатное задание, учитывая, что план затрагивал немецкие колонии в Юго-Западной Африке, а отношения с Германией и без того были натянуты до предела.

Вир решил проблему, не допустив ни малейшего намека на международный скандал. Однако радость от успеха была несколько смазанной: маркиз вел двойную жизнь ради торжества справедливости, а не для спасения глупцов, не способных уберечь важные документы.

Но даже когда расследуемое дело утоляло его жажду правосудия, удовлетворение все равно было приглушенным и непродолжительным – как мерцание тлеющих угольков, почти превратившихся в пепел – а  за ним приходила длящаяся неделями усталость. Свинцовая опустошенность, не исчезающая даже после крепкого и продолжительного сна.