Нет, про это он писать не будет - Сергей Аксу

Обратно ехали без сопровождения. Над головой просвистели две «сушки» и удалились в сторону гор. Через некоторое время донеслись глухие взрывы.

– Отбомбились! – сказал Селифонов.

– По лагерям боевиков садят!

– Милое дело, – прервал молчание капитан Карасик. – Не надо грязь месить, по горам на брюхе ползать! Надел комбинезончик с иголочки, слетал, сделал дело и назад, к бабе под бочок, в теплую постельку! Чего я, дурак, тогда в Черниговское не пошел? Однокашник Витька Еременко туда поступал. Звал с собой. Где-то летает теперь, сукин сын. Так нет же! Захотелось романтики. Насмотрелся фильмов всяких, типа «В зоне особо внимания», «Афганский излом»…

Вдоль дороги, то здесь, то там, нашла последнее пристанище разбитая, сгоревшая бронетехника. В одном месте, похоже, заваруха была та еще, не приведи бог в такую попасть! За поворотом, в ложбинке, целое кладбище искореженного железа. Проскочили несколько селений. На обочинах дороги в станицах вовсю торговали самопальным бензином, батареи канистр и пятилитровых банок сверкали на солнце всеми цветами радуги. Бензин шел на ура, другого здесь не было.

«Уазик» мчался, пыля, местами юлил, объезжая многочисленные рытвины и колдобины. Виртуозно вертя баранку, Вовка с неизменной сигаретой в зубах, без удержу матюкался, когда их побрасывало на ухабах.

– Чего гонишь как сумашедший? Шумахер, тоже мне, выискался, так недолго и в ящик сыграть! – выразил недовольство рядовой Селифонов, пригибая ушибленную голову.

– Не дрова везешь! – с раздражением добавил Крестовский. – Всю задницу отшибло! Живого места нет!

– Если будем вот так ползти, еще быстрее туда загремим! – зло отозвался хмурый капитан Карасик, сидящий на переднем сидении, держа на коленях автомат. Валерка, выглядывая из-за бритой головы капитана, наблюдал за вьющейся дорогой. В голову лезли всякие мысли о доме, о Светке, о первом «чехе», которого чуть не завалил пару недель назад…

Туман рассеивался. Стал виден родник, который они выбрали как цель. Валерка осторожно заворочался, пытаясь размять онемевшее тело. В маскировочной «шаманской» хламиде, в своих лохмотьях он был похож на лешего. Отстегнув фляжку, глотнул противной вонючей воды. Вдруг краем глаза уловил какое-то движение у родника. Там кто-то двигался. Валерка, отложив фляжку в сторону, взглянул в прицел. У родника неподвижно стоял, озираясь и прислушиваясь, вооруженный автоматом невысокий коренастый «чех». С рыжеватой бородой, горбоносый, в расшитой тюбетейке с кистью. Потом он присел и, зачерпнув ладонями воду, стал пить. Валерка тихонько подвел риски прицела на голову врага и стал ждать, когда тот выпрямится, чтобы бить наверняка, точно в грудь. Горбоносый не подозревал, что там, в темных зарослях затаилась Смерть, что теперь его жизнь висит на волоске. Одно движение согнутого указательного пальца снайпера, и его душа отлетит в рай. Валерка весь вспотел от напряжения, сердце учащенно стучало, громкие удары его отдавались эхом в голове.

«А вдруг он не один, а их целая группа», – промелькнула быстрая мысль, палец на спусковом крючке разжался.

Неожиданно «чех» двинулся вдоль ручья. Снайпер потерял свою цель и взглянул поверх прицела. Навстречу боевику по тропинке быстрым шагом приближался мальчишка лет десяти с большой спортивной сумкой через плечо. Они обнялись, чеченец ласково потрепал пацана по взъерошенным волосам. Они разговаривали минут десять. Мальчишка что-то оживленно рассказывал, смеясь и размахивая руками, словно мельница. Потом «горбоносый» с сумкой исчез в густом кустарнике.

Разочарованный Валерка оглянулся на «Мастера». Серега мирно спал, свернувшись калачиком и укрывшись с головой.

«Напарник достался ему отличный. Пацан что надо! Кандидат в мастера спорта по стрельбе. Очень интересный собеседник, с ним не соскучишься. В ихнюю часть попал за месяц до отправки на Кавказ, перевели в связи с сокращением внутренних войск из Саратова. А до этого он успел сменить несколько частей. Куда только его судьба не забрасывала. Два раза в бегах был из-за дедовщины. Тихий такой с виду, молчаливый, с задумчивыми глазами, а иногда так взовьется, что держись. На «маковке» шрам длиной с палец, это ему в Ангарске в «учебке» пряжкой чуть черепок не раскроили. Рассказывал, как его «менты» в поезде взяли. Удрал из части, где его «деды-мудаки» достали. Паспорт, благо, у него с собой был. Добирался через Москву, форма в пакете. Ну, тут его и «кинули» сразу на пороге «белокаменной». Какой-то пройдоха-таксист слупил с него все деньги, осталось только на билет. Сел в свой родной поезд, успокоился. Да не тут-то было. Проводница, стерва горластая, прицепилась к нему как репей, бери постель, орет. А у него ни копейки за душой, ну и послал ее подальше. Она, недолго думая, привела из соседнего вагона наряд милиции. Те, проверив документы, стали его «шмонать» и обнаружили в спортивной сумке камуфляж. Утром, когда поезд подошел к знакомому перрону, его сдали в комендатуру. И очутился он вместо теплой ванны на гарнизонной гауптвахте. Потом военная прокуратура, новый округ, новая часть…

Вдруг запыленное лобовое стекло треснуло и рассыпалось, обдав их сверкающей крошкой, словно слезами. Грохота выстрелов он уже не слышал. Неуправляемая никем машина на полной скорости, резко свернув в кювет, закувыркалась и, безжалостно сминая, ломая на своем пути кусты и молодые деревца, влетела вверх колесами в посадки.

Очнулся Валерка под раскидистым деревом с крепко стянутыми проволокой руками и ногами. Сильно болела голова, прямо раскалывалась, тошнило. Глаза были как ватные, еле ворочались. Раскрытый рот перетягивала скрученная в жгут и завязанная на затылке тряпка, от которой несло бензином. Первое, что он увидел, это была пожухлая трава, на которой расплывчатыми пятнами белели его рассыпанные письма. На ближнем листке чернели написанные знакомым неровным прыгающим почерком слова: «Дорогая мамулечка, не беспокойся за меня, я скоро вернусь…»

Он услышал рядом чьи-то грузные шаги и почувствовал, как ослабли путы на ногах. Его ухватили за одежду и резким рывком усадили на землю, приткнув спиной к дереву. Перед собой он увидел заросшее бородой лицо боевика лет тридцати, который внимательно сверлил Валерку взглядом блестящих прищуренных глаз. Из-под берета оливкового цвета на плечи ниспадали пряди длинных волос. Камуфлированный бушлат перепоясан патронташем с «вогами». На плече дулом вниз висел АКМ с «подствольником». Из нагрудного кармана торчала, поблескивая антенной, поцарапанная миниатюрная рация. К ним, прихрамывая, подошел другой. Валерка чуть не вскрикнул, его он сразу узнал. Это был тот самый горбоносый «чех» с рыжеватой бородой, которого он держал на прицеле у родника. Лицо боевика портил свежий уродливый шрам под правым глазом. Ястребиные глаза чеченца зло впились, словно шипы, в лицо пленника.

Боевиков было четверо. В стороне двое совсем молодых парней вытаскивали из рюкзаков и раскладывали на разостланном брезенте боеприпасы: тротиловые шашки, электродетонаторы, магазины, несколько выстрелов к РПГ, ворох «вогов»… Чуть поодаль, у кустов, топтался черный мохнатый ишак со светлыми обводами вокруг глаз, застенчиво моргая длинными ресницами. Он что-то жевал, иногда нервно встряхивая мордой и поводя недовольно ушами. Точно такой же ишак был у них в части: ребята привезли из одной из командировок. Теперь тележку возит с пищевыми отходами с кухни на подсобное хозяйство.

Вдруг «патлатый» и Валеркин «чех» бурно заспорили. Горбоносый возбужденно размахивал руками и тараторил, брызгая слюной. Речь шла, как Валерка понял, о каком-то Мусе. «Патлатый» зло возражал, наступая на несговорчивого оппонента. Рыжебородый вроде как притих, но потом вновь взорвался, визгливо заорал, поминая Мусу. Боевик в берете, потеряв терпенье, в сердцах зло плюнул и крепко выругался по-русски матом.

Валерка замычал и смежил веки от нестерпимой боли, которая пронзила разбитую голову. Будто огромный клещ вцепился в висок. Последнее, что он увидел, когда ему задрали голову и полоснули кинжалом по горлу, были ястребиные глаза и холодное чужое небо с медленно плывущими кучерявыми облаками. Последнее, что он почувствовал, была боль, и что-то булькающее горячей волной залило ему грудь… Последнее, что он услышал, был глухой стук упавшего на траву тела.