Пульс Хибин. Сборник - Борис Николаевич Никольский

Жизнь не стоит на месте, и за то время, пока готовилась эта книга, некоторые герои очерков сменили место работы. Тем не менее очерки эти, на наш взгляд, не утратили своего значения, своей актуальности: ведь суть не в должностях, суть в характерах этих людей, в их служении главному делу своей жизни — делу освоения сурового края.

Сборник, который мы предлагаем сегодня читателю, — это уже не первая книга о тружениках Хибин, созданная ленинградскими литераторами. Однако сборник этот отличается от предыдущих. Отличается прежде всего тем, что в нем представлены не только очерки, написанные в последнее время, что называется «по горячим следам» событий и фактов, но и все лучшее, что было создано и посвящено этому краю в прежние годы. Поэтому на страницах книги читатель встретит имена Максима Горького и Алексея Толстого, Михаила Пришвина и Ивана Катаева. Несколько расширились и географические границы сборника. Так, его авторы обращаются не только к проблемам освоения Хибин, но и к проблемам освоения всего кольского Севера. И это естественно. Ведь Хибины живут не изолированно.

Мы надеемся: книга эта поможет ощутить, почувствовать то особое поле притяжения, которым обладает хибинская земля и которое побуждает помнить ее и любить каждого, кто хоть раз побывал здесь.

ИСТОКИ

Максим Горький

НА КРАЮ ЗЕМЛИ

Печатается по изданию: Горький М. Собрание сочинений в З0‑ти т. М., 1972, т. 17, с. 233.

«Кола — городишко убогий, — неказисто прилеплен на голых камнях между рек — Туломы и Колы. Жители, душ пятьсот, держатся в нем ловлей рыбы и торговлишкой с лопарями, беззащитным народцем. Торговля, как ты знаешь, основана на священном принципе «не обманешь — не продашь». Пьют здесь так, что даже мне страшно стало, бросаю пить. Хотя норвежский ром — это вещь. Все же прочее вместе с жителями — чепуха и никому не нужно».

Так писал в Крым, в 97 году, вологжанину доктору А. Н. Алексину какой-то его приятель.

Поезд Мурманской железной дороги стоит на станции Кола минуту и, кажется, только по соображениям вежливости, а не по деловым. Кратко и нехотя свистнув, он катится мимо толпы сереньких домиков «заштатного» городка дальше, к мурманскому берегу «ядовитого» океана. Происхождение слова — мурман интересно объяснил некто Левонтий Поморец:

«А по леву руку Кольского городка, ежели в море глядеть, живут мурмане, сиречь — нормане, они же и варяги, кои в древни времена приходили-приплывали из города Варде и жили у нас разбоем, чему память осталась в слове — воры, воряги. Игумен оспаривал: дескать, нормане оттого нарицаются, что в земле, в норах живут, аки звери, твердил: причина тому — холод. А я говорю: это не мурмане в норах-то живут, и не от холода, а мелкий народец лопари от страха; как бы наши промышленники живьем его не слопали. Мурмана же тупым зубом не укусишь».

Рукопись Левонтия Поморца принадлежала старому революционеру С. Г. Сомову, он привез ее из сибирской ссылки, но Аким Чекин, другой «вероучитель» мой, тоже считал эту рукопись своей собственностью. Оба они весьма яростно доказывали друг другу каждый свое право собственности на сочинение Поморца, но оценивали ее разно: Чекин утверждал, что она «ф‑фальетон и ер‑рунда», а Сомов, заикаясь и брызгая слюной, доказывал:

— Остроумная вещь! Погодин с Костомаровым — ученые историки, а этот Поморец, наверное, ссыльный поп и жулик, но раньше их все решил.

Мне очень нравилась эта тетрадь толстой, синеватой бумаги, исписанная кудрявым почерком и приятно корявыми словами; я настойчиво и безуспешно просил Сомова подарить мне ее, а он, также безуспешно, хлопотал о том, чтоб издать рукопись. В конце концов я сделал выписки из Поморца и начал сочинять повесть о юноше, который влюбился в свою мачеху, был изгнан отцом и стал бродягой. Тут кто-то объяснил мне, что греческое слово монах значит одинокий, и я превратил бродягу в инока. Но мне показалось, что роман пасынка и мачехи достаточно использован народным творчеством и что лучше заставить героя моего влюбиться в родную сестру. Заставил. «Светские писатели, бесам подобно, измываются над людьми», как говорил известный апостол «толстовства» Новоселов, впоследствии враг Льва Толстого и деятельный сотрудник изуверского церковного журнала, который издавался миссионером и черносотенцем Скворцовым. Затем повесть свою я уничтожил, «предав ее в пищу огню», но, разумеется, не потому, что был устрашен словами Новоселова, а от стыда за чепуху, сочиненную мной. Но кое-что из рукописи Поморца все-таки отразилось в моей «Исповеди».

Все это относится к делу только потому, что изумляет: как недавно все было, как странно свежо в памяти и — значит: с какой волшебной быстротой идет жизнь!

———

Когда поезд подкатился к Мурманску, часы показывали время около полуночи, а над океаном, не очень высоко над его свинцовой водой, сверкало солнце. Разумеется, я читал, что здесь «так принято», но, видя первый раз в жизни солнце в полночь, чувствуешь себя несколько смущенным и сомневаешься: честно ли работают часы? Вспоминаешь истины, еще не опровергнутые наукой: земной шар делится на два полушария, земля вращается вокруг солнца... Один глупый мальчик спросил учителя:

— А зачем земля вращается?

— Это не твое дело, — мудро ответил учитель.

Зрелище добела раскаленного полуночного солнца, которое торчит над бесконечной водной равниной не то восходя, не то нисходя, — зрелище очень странное. Поведение великолепного светила кажется настолько нерешительным, что думаешь за него:

«Давненько я торчу в этой точке пространства! А не перекатиться ли мне со всеми спутниками куда-нибудь за пределы этого Млечного Пути? Свободного места много...»

Вообще здесь у приезжего человека возникают смешные мысли. Но, как я убедился, местные люди примиряются с изменением небесных явлений гораздо легче и быстрее, чем с необходимостью изменить древние условия жизни на земле.

На перроне вокзала много народа и немало юных «мурманов», среди них буянят субъекты в возрасте четырех-пяти лет. Им бы давно пора спать.

Моя молодежь уходит в город, я сажусь записывать впечатления дня. По рельсам идет группа молодежи, человек десять парней и девушек, они поют:

Без тебя большевики

Обойдутся...

Надеюсь, это не про меня? Один парень лихо подсвистывает.