Миры Роджера Желязны. Том 17 - Роджер Желязны

Силы Добра решили поднять перчатку, хотя с самого начала было ясно: условия Турнира задуманы так, что дают преимущества нечистой силе. Однако силам Добра не привыкать очертя голову бросаться в подобные противоборства с «врагами рода человеческого», давая фору силам Тьмы. Ангельское воинство непоколебимо верит, что люди, существа донельзя сентиментальные, естественно, тянутся к Добру и его победа в людских душах неизбежна; стало быть, Зло заранее обречено на поражение, и — справедливости ради — следует хоть немного обострить борьбу, закрыть глаза на то, что Зло подтасовывает правила игры в свою пользу. В противном случае Добро победит играючи.

Нечистые силы, со своей стороны, находят удовольствие в плетении запутаннейших интриг, так как они вообще обожают ловить рыбку в мутной воде — хаос и смятение для них самая уютная среда обитания. Силы Света, напротив, крайне простодушны — разумеется, только в области доктрин, а не в повседневной практике. Им в охотку наблюдать, как противник пыжится, пыжится, громоздит коварство на коварство, хитрит и жульничает, — чтобы потом выйти из мнимой спячки и несколькими точными ударами не оставить камня на камне от происков нечистой силы. Однако такая самоуверенная позиция частенько приводит к неприятному конфузу: порой Зло получает такую непомерную фору, что в итоге побеждает.

К столику, за которым сидели два духа, подскочил хозяин кабачка — личность совершенно неопределенная, со стертыми чертами лица, характерными для всех тех, кто долгое время живет в Чистилище. Единственное, чем он мог бы запомниться посетителям, так это легким косоглазием и неуклюжими косолапыми ножищами.

— Рад служить, милорд, — обратился он к Мефистофелю, изгибаясь почтительной дугой. — Чего изволите?

— Пожалуй, ихоровый коктейль с ромом, — сказал Мефистофель.

— С превеликой радостью, милорд. Не угодно ли вам отведать наших фирменных пирожных «поцелуй дьявола» — свежие, рассыпчатые, с прелестным ароматом серы?

— Неси, братец. А из пищи посущественнее?

— Ветчинка нынче объедение, чертовски нежна. У меня тут все схвачено, и мне поставляют самое наилучшее мясо.

— Как насчет кровяных сарделек?

— Простите, бывают только по вторникам.

— Хорошо, волоки, братец, ветчинку, да не скупись на специи — люблю, чтоб было дьявольски остро, — сказал Мефистофель и обратился к архангелу Михаилу: — Ведь это грех не воздать должного сочному свиному боку?

— Совершенно непростительный грех. Однако не пора ли нам перейти к делу?

— Извольте, — согласился Мефистофель. — Повестка дня у вас с собой?

— Обхожусь без записей, все в голове, — ответил архангел Михаил. — Нам выпала честь прийти к согласию касательно условий нового Тысячелетнего Турнира.

К счастью, на сей раз мы окончательно разрешим вопрос о преимуществах и недостатках урбанизации.

— До чего же быстро летит время, когда ты бессмертен! — произнес Мефистофель. — Для того, кто умеет, подобно мне, целиком сосредоточиться на одной-единственной мысли и как бы умереть на срок для внешнего мира, для такого существа время несется стремительным потоком!.. Итак, тост: да поднимутся по всей Земле города, подобно ядовитым поганкам после дождя.

— Подобно благоухающим цветам — это сравнение куда уместнее, — возразил архангел Михаил.

— Какое сравнение уместнее — это мы еще посмотрим, — сказал Мефистофель. — Добро, выставляйте на наш Турнир — на эти волнующие бега через время и пространство — ваших резвых городских святых; вы и оглянуться не успеете, как я со своей развеселой командой демонов обработаю их по первому классу, собью с праведного пути и превращу в лохмотья их добродетель.

— Ну, нашему кандидату вовсе нет нужды быть святым, чтобы, так сказать, прийти первым к финишу, — указал архангел Михаил, в очередной раз демонстрируя неисправимую склонность добрых сил давать противнику значительную фору. — К тому же мы замыслили нечто более тонкое. Турнир ведь задуман как внушительное событие, он должен пройти с подлинным размахом: события будут происходить в разные эпохи и в разных точках Земли на протяжении всего грядущего тысячелетия. Но об этом я расскажу в подробностях немного позже. А пока… Вы лично знакомы с рабом Божьим Фаустом?

— А как же! Могу ли я не знать Фауста! — поспешно отозвался Мефистофель, совершая типичнейшую ошибку нечистой силы, представители которой больше ладана боятся признаться в своем невежестве. — Вы, разумеется, имеете в виду Иоганнеса Фауста — известнейшего мага и лекаря-шарлатана из этого… как его… из Кенигсберга?

— Шарлатан он или нет — еще как посмотреть, — заметил архангел Михаил. — А вот то, что он живет не в Кенигсберге, мне известно доподлинно. В настоящее время ученый доктор обретается в Кракове.

— Да-да, я, конечно же, был в курсе, — торопливо кивнул Мефистофель. — У него квартирка неподалеку от Ягеллонского университета, не правда ли?

— Отнюдь нет, — сказал архангел Михаил. — Фауст снимает часть дома на улице Казимирчика, неподалеку от Флорианских ворот. Там у него своя лаборатория.

— Ах да, именно этот адрес и вертелся у меня на языке! — воскликнул Мефистофель. — Я немедленно отправляюсь к Фаусту и изложу в подробностях наш план. К слову сказать, какой у нас план?

— А вот и ваш сдобренный специями свиной бок, — удовлетворенно произнес архангел Михаил. — Вы ешьте, а я приступлю к объяснениям.

Глава 2

Иоганнес Фауст пребывал в одиночестве в своей наемной квартире в Кракове — в этот город далекой Польши его завела тропа ученого-перипатетика. Ученый совет прославленного Ягеллонского университета был рад числить его среди своих профессоров, так как доктор Фауст имел славу замечательного эрудита, знавшего назубок все наиболее значительные труды мыслителей прошлого — к примеру, наследие столь великих ученых мужей, как Парацельс и Корнелий Агриппа или секретные писания Вергилия, величайшего чародея времен Древнего Рима.

Лаборатория Фауста, она же и спальня и гостиная, была просторной, но отличалась скромностью обстановки. Не покрытый ковром пол из струганых досок каждое утро подметала девушка-служанка, которая не входила в овальную комнату ученого-алхимика, не сотворив предварительно молитвы, отгоняющей нечистую силу. Помолившись, девушка засучивала рукава, плевала на руки — экий хлев развел! — и принималась за уборку, костеря про себя по-холостяцки неаккуратного доктора, опасного чудака. Всякий раз она испуганно крестилась, когда видела на полу пентаграмму, которую Фауст ежеутренне обводил заново мелком. Девушку пугали корявые буквы невиданного ивритского алфавита и знаки, смысл которых не смогли бы разгадать и масоны позднейших времен.