Небо на ниточке. Роман-дневник - Вета Ножкина

Роль домохозяйки, свалившаяся на Марину из-за повальных сокращений почти по всем государственным учреждениям, в начале двухтысячных, ей была, как птичий помёт, капнувший с неба. Неожиданно и неприятно. Но это вначале – не зря же говорят, что это знак благодарения свыше. Вот и Маринка – поныла нам, подружкам, поскулила в подушку, а вскоре свыклась. И даже ремонт в квартире затеяла. Вот только на Лёньке теперь лежала двойная, а то и четверная нагрузка, всё-таки единственный кормилец на такую ораву.

И тут, вдруг, такое…

Первое, о чём я подумала: «Только бы Марина своими слезами не сделала Юльке хуже».

Ведь что-что, а слёзы не помогут. Тем более, слёзы близкого тебе человека. Помню, как сдерживала слёзы моя взрослая дочь Настя, глядя на меня после операции. И видела испуг в глазах других родственников, приходивших навестить меня во время химиотерапии. Они сдерживали себя. А я видела, что они мучаются. От этого мне было ещё тяжелее. Соседка по палате Вера сказала как-то, что она не стала никому из родственников говорить о заболевании:

– Пусть думают, что это просто язва или гастрит… и не говорю, где лежу, только по телефону общаемся…

Я подумала тогда, что она совершает благородный поступок по отношению к близким. Но как же она сама? Как смогут родные простить её и понять, если вдруг станет поздно, и они осознают, что не смогли вовремя чем-то помочь… Но что поможет? Что мне хотелось в те минуты и что я отвергала, чего боялась, и какие шаги не сделала бы – с позиции сегодняшнего дня, когда прошли почти два года после операций и химий.

19 июля 2012. Начало переписки с Юлей

Договорились с Юлькой переписываться. Я предложила ей просто разговаривать. И, описывать то, что происходит. По желанию, конечно. Юлька встретила моё предложение забавным. И в игривой форме мы начали диалог.

«Я сама не поняла еще, наверное, что со мной. Ощущению серьезности проблемы сегодня восемнадцать дней, диагнозу – десять… Потом я расскажу тебе, как весь июнь ходила к лучшим врачам и никто не смог распознать страшную болячку, пока из меня не хлынула кровища до потолка. И знаешь – ведь у меня по-прежнему ничего не болит, хорошие анализы и отрицательное все, кроме гистологии…».

У меня сложилось ощущение, что Юлька заигрывает с болезнью. Она ещё не осознала, что произошло. Как будто это была простуда. Утром она бежала на работу. Именно «бежала», совмещая больницу и незаконченные проекты.

– У меня сегодня, представляешь, вышли около ста студентов, и мы разровняли бывшую мусорную площадку. Через неделю завезут саженцы, и мы посадим целую аллею дубов и грабов! Нет, ты только подумай, – была свалка, а будет аллея! – говорила она по телефону.

Юлька работала в городской мэрии руководителем социально-молодёжных проектов. Её энтузиазм заражал оптимизмом. Хотелось тоже соскочить, куда-то бежать, что-то делать хорошее и кричать всему миру:

– Оглянитесь! Вокруг так много можно сделать полезного! Успеть сделать…

Видя, что ей сейчас не до болезни, я восхищалась её работоспособностью и боялась утомить Юльку, как мне на тот момент казалось, глупыми расспросами и своим навязыванием. Я думала, что чем дольше человек находится в контакте с социумом, тем ему легче переносить любую болячку. И знала по себе: работа отвлекает, затягивает, и даже отстраняет от реальности.

В очередном письме я высказала своё опасение, и получила ответ от Юльки:

«Ты меня совсем не утомила, наоборот… У нас с тобой всё похоже и не похоже одновременно. И причины путаются со следствиями, и непонятно, что делать сначала, а что потом. У меня ничего не болит, представляешь?! А врачи говорят о чём-то страшном. Оно во мне – но мне не страшно, потому что я „это“ не ощущаю. Я лечу по жизни на бреющем… В последнее время жить было как-то очень трудно, но так здорово! Я нарадоваться не успевала, что всё, до чего дотягивалась, получалось, и не было душевных метаний, ведь в руках целый город – это такой драйв!».

Я заметила, что Юлька боится произносить это слово, а значит, не верит, что оно может касаться её. Я тоже и боялась, и не верила. Тогда, накануне случившегося, всё было каким-то особенно лёгким, доступным. Я даже думала – неужели, наконец-то, судьба повернулась ко мне лицом. Я закончила работу над диском с песенками для детей, над которым работала почти два года, записывая аранжировки, голос, делая оформление. Одна из рекламных компаний сама предложила сделать мне представление диска. Как-то совершенно без напряжения прошла регистрация диска в министерстве юстиции. И на двадцать восьмое ноября две тысячи десятого года назначили презентацию. Распечатали афиши, лифлеты, тираж сделали. И даже уже за эти песенки взялись три школы, где дети начали разучивать их. А ещё, к тому времени, я слегка изменила имидж, рассуждала так: «Всё-таки следует выходить к детям, и моя мальчишеская стрижка, стиль которой не меняла с юношеских лет, была немного неуместна». Решение стать блондинкой мои друзья и близкие оценили.

А ещё я немного похудела, и все вокруг сыпали комплементы:

– Как ты классно выглядишь!..

– У тебя, наверное, что-то изменилось в жизни?!…

Но, в то же время, наплывали мысли, которые я отгоняла, но они оседали крепко, и назойливо уводили в депрессию. Я связывала это с творческой усталостью, с головным болями, которые преследовали меня уже очень давно…

Вечерами я чувствовала лёгкое подтрясывание и озноб. Серёжка, видя меня, кутающуюся в плед, удивлялся:

– Как ты можешь мёрзнуть?! Жара такая…

– Да, опять, наверное, кто-то чихнул на меня, – шутила я, видя на градуснике незначительное повышение температуры.

Но это состояние хронической простуды длилось и длилось. Сергей начал подтрунивать по этому поводу:

– Бедной Аннушке – все камушки…

Чувствовала, что мне просто надо отдохнуть и была уверена – вот, пройдёт презентация, и наступит новый жизненный этап…

Ещё какое-то ощущение страха от тревожных снов, от надвигающейся зимы, которую я всегда переживала с поникшим настроением. Тут Серёжка придумал – как можно отгородиться от зимней депрессии:

– Завтра двадцать третье декабря, ура, перезимовали!

– Где ж, перезимовали-то, зима ещё только началась?…

– Нее-ет! Пе-ре-зи-мо-ва-ли! Ночь на убыль пошла, значит, и весна скоро…

– Ну, скажешь тоже! В феврале ещё морозы ударят…

– Ну, это морозы, а день уже всё равно длиннее ночи стал!

Но я всё чаще ловила себя на том, что назойливо крутятся мысли о смысле жизни, о бренности её, о нелепостях и даже о никчёмности существования… Что это было? Уныние? Если это оно, и я понимаю, что это грех, но не знаю, что делать, ведь не могу же я искусственно, насильно для себя, не замечать то, что идёт на уровне физического угнетения. И в голове при этом постоянно стучало:

– Я устала… как я устала…

Вот и Юлька написала об этом:

«…где-то с января начал накрывать периодами метафизический ужас, но я гнала прочь дурные мысли и была непоколебимо уверена, что все хорошее – впереди. А потом вот это, очень быстро и неожиданно».

Мысли путались, не давали покоя. Они навязчиво требовали спешить, быстрее заканчивать начатое. Я совсем мало спала – в сутки часа четыре, а то и три. Укладываясь спать, Серёжка, уже видевший седьмой, а то и десятый сон, просыпался и находил в себе силы, шутя, спросить:

– Где была?

– Спи уже…

– Скажи, с кем сегодня была? – с закрытыми глазами, монотонно, но назидательно требовал ответа муж, – Что-то новенькое написала?

– …Спи уже… я тебе на ящик выслала.

И долго ещё ворочалась, прокручивая в голове сценарии одного, другого, третьего дела… А работы невпроворот. Хотя… Это я считала, что выполняю работу, на самом деле, это больше походило на мои придумки. Параллельно с подготовкой своего диска, я записывала кому-то диски, проводила уроки гитары и фортепиано, вела концертные программы для авторов… И всё думала – почему всё это я не умею выстроить так, чтобы это приносило доход, а не нервозность от того, что всё заработанное на уроках плюс Серёжкина зарплата, шло на наши остальные проекты, которые были, как прорва, и требовали ещё больших вложений, а отдачи не сулили никакой.

…Ещё в 2002 году, когда переехала жить в Алма-Ату, я была счастлива от только что случившегося замужества. Мне не хотелось заниматься тем, что я оставила там, в другом городе. А оставила я Театр песни, бардовской песни. Театр был организован мною в конце девяностых. Теперь уже понимаю, что и это была моя прихоть. Спустя много лет, понимаю, что это был «полный назад» – от профессионализма в самодеятельность. И всё ради того, чтобы ради любопытства разобраться в том, что называется бардовской песней. Я писала песни с юношеских лет, и верила, что через них могу рассказать человечеству очень много важных вещей. Меня часто спрашивали: