Наблюдатель - Борис Ковальский

Он шел вдоль длинного двухэтажного барака, морщась от снега и поглядывая на черные окна. Лишь в двух из них чернота смешивалась с синим мерцанием телевизоров. Пенсионеры рано ложатся. Кажется, это дом бывших рабочих. Где-то здесь, неподалеку, была фабрика. Он часто слышал о ней и встречал упоминания – в обрывках разговоров, названиях переулков, остановок, надписях и указателях на заборах, но не знал и по большому счету не хотел знать, что она производит. Местные называли ее просто – Фабрика.

За два года жизни в деревне он так и не смог привыкнуть к чистым звукам природы, зимой чаще сводившимся к тишине, изредка прерываемой собачьим лаем и ревом моторов со стороны шоссе. Ей нравилась тишина, ему поначалу тоже. По крайней мере, он думал, что нравилась. Он говорил, тишина настраивает его на мистический лад. Иногда, возвращаясь, домой поздно, вот как сейчас, например, – сквозь снегопад и атмосферу фантастического безлюдья – он думал о том, как много в России мест, куда не ступала нога человека и где по этой причине может твориться все что угодно.

Виктор пересек автостоянку, миновал освещенную площадку у подъезда пятиэтажки, подошел к краю футбольного поля, и поднял взгляд. Он всегда это делал – и зимой и летом. Просто чтобы оценить расстояние и еще раз взглянуть на свой новый дом со стороны.

Он даже не сразу понял, в чем дело. Смахнув с лица снег, Виктор прищурился на черные окна квартиры, ощущая, как вместе с нарастающими ударами сердца вокруг позвоночного столба концентрируется какой-то лютый острейший холод. Дыхание споткнулось, будто от удара под дых.

Через секунду, не обращая внимания снег, коловший лицо, попадавший за воротник и лезший в ботинки, он с трудом преодолевал заснеженное поле. Сквозь густую белесую изморось впереди, над входом, словно ориентир, прыгал тусклый фонарь. Сильно чесался нос, но он не замечал этого – в удивительной тишине до слуха доносилось только сбитое дыхание и монотонный звон. Где-то на задворках сознания блуждала слабая мысль о безумии, о том, как глупо он будет выглядеть, когда начнет объяснять испуганной жене, что с ним случилось. Но эта мысль таяла с каждым мгновением, и причиной тому был не просто выключенный на кухне свет, хотя он знал, что ноутбук жены всегда находился там. В конце концов, она могла просто перенести его в комнату.

Ворвавшись в подъезд, одним прыжком он преодолел пять ступенек и дернул за ручку первую дверь. Заперта. Он не стал звонить или стучать – что-то подсказывало, что не стоило этого делать. Связка ключей выпала из трясущихся рук. Виктор поднял ее, с трудом выбрал самый длинный, вставил в замок, сделал два оборота. Щелчок. Дверь беззвучно ушла в темноту.

В груди что-то оборвалось и, перекрыв на секунду дыхание, рухнуло вниз.

Ведомый стремительно тающей надеждой, что вот-вот найдется один ответ на все вопросы, он вошел в квартиру и включил свет.

Пять секунд понадобилось, чтобы обойти крохотную квартиру, оставив повсюду кучи снега, который скоро превратится в грязь. Заглянул на кухню и ванную. Пусто. Ее здесь не было с самого утра. Наспех убранная кровать. На ней – расческа, брошенная утром второпях. На столе – забытая «флешка».

Скрутившая внутренности паника уже тянула свои холодные щупальца к голове, но он устоял, пока были силы. Доставая телефон, Виктор ощущал, как звон в ушах становится почти нестерпимым.

«Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети».

Через два часа его накроет первый приступ. Через три – начнет выворачивать наизнанку.

«Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети».

На следующую ночь, под звуки фейерверков и пьяных криков под окнами, звон, наконец, утихнет, уступив место пульсирующей боли.

«Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети».

Эта боль не оставит его никогда.

Эпизод 1

Суббота, 13 августа

Перед тем как отправиться в душ, он решил еще раз взглянуть на свой старый «Фольксваген». По правде говоря, времени на это не было, но мысли о будущем старой машины не отпускали. Минута расставания приближалась, воображение рисовало спущенные шины, охваченный коррозией кузов, медленно и неумолимо разрушаемый дождем и снегом.

Он ощутил легкий укол совести. Сядет ли теперь за руль его старого друга тот, в ком загорается светлое чувство, когда из-под капота раздается бодрое урчание, а в лицо дует ветер дальних странствий? Хотелось бы верить. Но он понимал – если кто и сядет теперь, то лишь для того, чтобы взломать приборную панель и снять отпечатки пальцев. «К черту кусок хлама», – сказал бы брат и оказался прав, как всегда, особенно теперь, когда он мог купить десяток новых фольксвагенов. И все же, доставая из холодильника пакет сока, он почувствовал, как глаза наполняются слезами.

Небесная трапеция, вырезанная контуром пэ-образного здания, утопающий в зелени двор – сколько раз он смотрел на все это хмельным взором из-за грязного, годами не мытого стекла, не испытывая ничего, кроме отвращения. Но сегодня все иначе. Сегодня все подернуто какой-то странной щемящей тоской. Последний раз подобное чувство он испытывал пять лет назад, когда хоронили Марту. Он знал, что рано или поздно будет скучать по этому постылому виду. По сломанным качелям, лужам и ясеням, чьи кроны, несмотря на серую призму стекла, кажутся яркими и густыми, словно за окном тропический лес, а не заурядный московский двор. Все дело в жаре – от нее мутируют и растения, и мозг. И в усталости, конечно. Прощай, старина! Он опустил взгляд, и серые глаза вмиг почернели.

Микроавтобус с огромными буквами «ДПС» на капоте произвел эффект взорвавшихся ракет, достигших цели через зрительные каналы. Пакет выскользнул из рук, залив густой массой шею и футболку. Сделав несколько шагов назад, он замер – в позвоночник уперлась шляпка гвоздя, и стоял бы так, в одуряющем ступоре и дальше, если бы не прокуренный голос, разломивший надвое сегодняшнее утро.

Заставив себя вернуться к окну, он остановился в метре и вытянул шею. За облупившейся рамой показалась крыша микроавтобуса, вызвав мгновенный спазм в кишечнике. Рядом, перекрыв проезд, маячил полицейский «Форд Мондео». Чувствуя, как легкие покидает воздух, он обвел круглыми глазами двор. Возле мусорных контейнеров, за кустами, мелькнули узнаваемые синие полосы. Патрульная «девятка» караулила выезд. Итог – три машины. И это только в зоне видимости.

Двое полицейских, склонившихся над его «Фольксвагеном», отсекая ладонями солнечный свет, с несвойственной московским «дэпээсникам» энергичностью пытались разглядеть то, чего там уже явно не было.

Третий, чуть поодаль, слушал человека с птичьим лицом, в котором он узнал соседа с четвертого этажа. Птичье лицо было устремлено прямо на него.

Отделенный семью этажами и занавеской, он ощутил, как волна жара прокатилась снизу вверх.

«Они не могут видеть тебя, и мелколицый не знает точно, на каком этаже ты живешь».

Все верно. Прокуренный голос – последняя надежда его рассудка.

Не зря в птичьем лице сквозит неуверенность, а в близко посаженных глазах – злая растерянность. И хотя палец соседа устремлен прямо в окно, за которым, согнувшись, стоит его худая фигура, он знал: в эту секунду прокуренный голос прав, и будто в подтверждение, палец переместился на соседнее окно, перенацеливая туда и внимание полицейского.

Повернувшись, он поскользнулся и упал в лужу. В нос ударил сладковатый запах пищевых добавок. Ему словно что-то мешало. Ступор. «Это похоже на сон», – подумал он, разглядывая банку из-под чипсов «Принглс», лежавшую в пыли под столом. Сон, в котором стремление убежать ни к чему не приводит. С улицы через открытую форточку влетели голоса и собачий лай. Он вскочил, превозмогая боль в колене. Встревоженный взгляд уперся в дверь, и неожиданное воспоминание вызвало тремор лицевых мышц.

Ему было одиннадцать, когда он впервые забрался в чужую квартиру. Брат был рядом, если можно так сказать, – всего в паре метров, отделенный плитой перекрытия, приложил ухо к бетону и делал вид, что слушает. Он был уже слишком крупным, чтобы лазать в окна, и потому лишь руководил «операцией», потратив перед тем два часа, доказывая, что в квартире никого нет. Он мог ничего не говорить, ведь он всегда ему верил. Даже когда тот ошибался.

Нервный тик с тех пор часто навещал его, как память о том, что самое страшное – это не встреча с пьяным хозяином. И даже не сломанная рука. Стойкое ощущение дежавю оживило картины ушедших дней, вернув позабытый кошмар со всеми его атрибутами: болезненным состоянием сна, стальным привкусом, запахом пота и еще каким-то, сладковатым. Кажется, маракуйи.

«Не стоило стоять, как болван».

За злыми словами, брошенными братом в тот день, несомненно, прятались чувство вины и жалость, но разумный их смысл никто не отменял.