Надо что-то делать (сборник) - Алексей Филиппов

Ему хотелось ещё есть, но просить еды у женщины он почему-то посчитал зазорным. Лучше посидеть и отдохнуть, чем унижаться перед ней. Он же – мужчина.

– Эй, эй! – опять закричала женщина. – Ты чего расселся?! Не для того я тебя кормила, чтобы ты посиделки устраивал. Пошли!

Она властным жестом приказала ему взвалить на плечи тяжёлый мешок и пошагала вперёд, освещая дорогу электрической лампой. По её повадкам было видно, что она знает, куда идти.

«Она не трус, – подумал он, морщась от боли в правом колене. – Может, ещё и этим она отличается от меня».

Они шли долго. Кругом тьма и мерзость. Устойчивый тяжёлый запах протухшей органики, пропитав всё вокруг, подло терзал организм человека лёгкой тошнотой. Под ногами путников противно хлюпала грязь, на серо-зелёных стенах тоннеля мерцающий луч электрической лампы то и дело выхватывал множество чёрных с просинью потёков, а сверху, из кромешной тьмы, часто падали сгустки противной слизи. Падали, звучно шлёпаясь в грязь. Один раз мужчина остановился, чтобы поправить тяжёлый мешок на плече, и прилетевший из тьмы сгусток упал ему на лицо. Он попытался судорожным движением руки стряхнуть склизкую гадость, но та увернулась, скользнула по шее и проникла под рубаху. Мужчина запаниковал. Он затоптался на месте и хотел бросить мешок, чтобы освободить тело от скользкой мерзости, однако женщина, заметив его порыв, строго погрозила кулаком. Пришлось терпеть. Терпеть и идти.

3

Наконец она разрешила остановиться. Вернее, не разрешила, а остановилась сама. Остановилась потому, что дальше некуда было идти. Тоннель упёрся в тупик.

– Ну, вот и пришли, – вновь громко и повелительно сказала женщина, указывая лучом лампы на нишу в стене, куда можно положить мешок. – Положи туда.

Лишь освободившись от ноши, он тут же стал срывать с себя верхнюю одежду, а потом нательную рубаху. Слизь таилась на животе, пытаясь просочиться под пояс брюк. Пока он думал, чем бы скинуть скользкую гадость (голой рукой касаться её не хотелось), женщина быстро подошла к нему, и бумажной салфеткой, неведомо откуда появившейся в её руке, скинула мерзость себе под ноги. Женщина думала много быстрее, чем он. Значит, женщина смелее мужчины. Смелее и сильнее. Она не трус.

На том месте, где была слизь, осталось бурое пятно. Пятно противно зудело. Мужчине хотелось внимательно рассмотреть зудящее место, но беспокойная спутница стала торопить его визгливым голосом.

– Чего разнюнился? – верещала она. – Ишь, ожога никогда не видал. Эка невидаль. Некогда нам. Одевайся и бери кувалду.

И теперь луч лампы скользнул в другую нишу, где лежала ржавая кувалда на длинной пластиковой ручке.

Куда бить, женщина указала тем же лучом электрической лампы. Мужчина размахнулся и ударил. Удар получился глухой и с множеством брызг. Большая часть брызг попала мужчине в лицо. Он тут же опустил кувалду в грязь и торопливо утёрся рукавом. Лицо пылало. Так казалось ему, а ей ничего не казалось. Она опять орала и командовала, широко раскрывая алый рот. Цвет женского рта мужчина разглядел и осознал в свете электрической лампы, которую спутница держала возле своего лица. Рот её был не только ал, но и страшен. До того страшен, что мужчина мигом забыл про своё пылающее лицо, схватил кувалду и стал торопливо бить по стене. На брызги он не обращал внимания. Он бил, бил и бил. Сердце колотилось в груди пойманной в силок птицей (такое сравнение ни с того ни с сего выплыло вдруг в прозрачную прорубь сознания мужчины), а он продолжал колотить неподатливую стенку. И колотил, не понимая, для чего ему это нужно. Мужчина сражался со стенкой, подчиняясь воле женщины. Лишь она могла остановить это сражение. Она и ничто более.

Женщина остановила его, когда перед ним вместо стены зазиял чёрный провал.

– Молодец, – сказала она, ласково потрепав его по плечу. – Ловко у тебя получилось. Я дня три старалась разбить стенку и всё без толку. А ты, вон, за десять минут справился. Молодец! Теперь я смогу перейти в следующий уровень. Слушай, а мы ведь с тобой до сих пор не познакомились! Я Ия, а ты кто? Хотя, что я, дура, спрашиваю тебя? Ты же немой! Давай, я тебя буду звать, э…. Гоблином! Вот. Ты большой, сильный и глупый. Ты – настоящий Гоблин! Ты согласен? Ха-ха-ха!

«Го-блин, Го-блин, – подумал он, разглядывая её смеющееся лицо. – Красиво. Го-блин. Хорошее имя. Что-то очень знакомое в нём. Знакомое до лёгкой боли в душе. Весьма знакомое».

А потом они долго шли по другому тоннелю. Этот тоннель был много теснее прежнего, а потому и пахло здесь хуже, и грязь чавкала звучнее, голова то и дело ненароком попадала в желеобразную гадость. Но скоро он на гадость перестал обращать внимание, так же, как не обращал внимания на нудный зуд по всему лицу. Гоблин шёл за Ией шаг в шаг. Он не смотрел ни под ноги, ни по сторонам, а только на её живые острые лопатки, едва различимые под тканью повидавшего виды комбинезона. Сегодня эти лопатки были его путеводной звездой. И, следуя за этой звездой, он забыл про всё: про голод, про усталость и про боль. И ему вдруг показалось, что он тоже знает, куда надо идти.

– Надо идти за нею, – прошептал он очередное открытие. – Вот куда мне надо идти. И я уже не трус.

Ия остановилась внезапно. Именно так показалось бредущему за нею Гоблину. Шла, шла и вдруг…. Но это ему показалось. Женщина прекрасно знала, что остановиться надо именно здесь. Здесь было сухо и даже свежо. Удивительно хорошее место. Удивительно.

– Ешь, – Ия сунула ему в руку банку с концентратом. – Ешь и спать.

Он с радостью исполнил оба указания и через пять минут спал, прижав колени к груди, на жёстком камне. Спал и не видел, как женщина подошла к нему, встала на колени, осторожно утёрла салфеткой ту часть лица, которую могла утереть, нежно поцеловала его в щёку и потихоньку заплакала. Гоблин не пошелохнулся.

4

Ему снился сон. На редкость беспорядочный. Нескладный. Сплошная мешанина. И никакого намёка на единую линию. Ни малейшего. Вот огромный светлый зал и люди в белых халатах. Голубое небо. Золотое солнце. Не лиловое, а именно золотое. Слепящее золото в голубом обрамлении. Жирный чернозём. Цветущая яблоня. Да, во сне он знал всё. Во сне не было загадок и туманной мути в сознании. Он даже знал, как его зовут по-настоящему. У него было настоящее имя. Он же человек! Он может любоваться нежно-розовым цветом яблони. А сразу за яблоней стартовали межпланетные космические корабли. Очередь на посадку. Люди поднимались по трапу и… проваливались в ядовито-зелёную болотную трясину. Истошный крик ребёнка. Строгий взор седого мужчины. Опять крик. На этот раз женский. Он же спокойно летал над ними и кого-то искал. Во сне у него были крылья. И вот уже он, вроде бы, и не он вовсе. Вместо него по небу порхает белый голубь. Внезапно два чёрных коршуна вынырнули из-за золотого солнца.

– Вставай! – скрежетали они по-разбойничьи изогнутыми клювами. – Вставай же!

– Да, проснись ты, наконец, – раздражённо трясла его за плечо Ия. – Проснись. Нам надо наверх! Скорее, а то стемнеет. Может, там есть люди?

Гоблин вздрогнул всем телом и проснулся. Сон мигом улетучился из ясной прозрачности в серую муть. И только два страшных чёрных коршуна не успели спрятаться в туманное небытие. Ему казалось, что они где-то рядом. Из всего сна Гоблин запомнил только этих страшных птиц. И ничего более. Запомнить-то запомнил, да вот только думать было недосуг. Ия лезла вверх по рыжим от ржавчины скобам-ступеням. Лезла быстро. Гоблину не хотелось от неё отставать. Мужчина непременно должен видеть спину женщины. И он, торопливо перебирая руками, полез. Однако догнать её в пути не получилось. Было очень узко. Когда Гоблин вылез из вертикального тоннеля, Ия пыталась открыть массивную дверь, покрытую толстым слоем серой пыли. Дверь не поддавалась. И только когда на помощь подоспел мужчина, непокорная дверь потихоньку застонала и чуть приоткрылась. Дальше этого «чуть» она не хотела двигаться. Все людские потуги перед заржавевшей сталью были напрасны. Сталь будто смеялась над людьми. Чуть-чуть подарила надежду и встала намертво.

Ия ругалась, топала ногой, кричала на Гоблина. Гоблин старался изо всех сил, но дверь оставалась непреклонной. И лишь толстый металлический штырь, найденный Ией в тёмном углу, позволил приоткрыть дверь ещё на малость. На ту самую малость, которой хватило, чтобы женщина, хотя и с большим трудом, но смогла протиснуться к серо-лиловому свету.

– Сейчас, – закричала она, оказавшись по ту сторону двери, – я отгребу песок, и дверь откроется. Сейчас!

Женщина опять оказалась права. Дверь открылась. Еле-еле, со скрипом, но открылась. Гоблин тоже смог выйти на свет.

Большое лиловое солнце почти наполовину провалилось за верхушкой дальнего бархана. Свет умирал. Становилось всё сумрачней и сумрачней. Сумрачней и тревожней. Так тревожней, что Гоблин непроизвольно попятился к двери. Попятиться, попятился, да не тут-то было. Ия грозно сверкнула в его сторону очами, и, строго поведя бровями, повелела следовать за собой к полузасыпанным песком развалинам. Развалины были недалеко. Метрах в десяти от двери. Не дальше.