Хотя держит нос налево - Генри Каттнер

-- Пожалуй. Как в том анекдоте: если встретишь пегую лошадь, получишь большое наследство -- при условии, что проходя мимо нее, ни разу не подумаешь о ее хвосте.

-- Вот именно. -- Резерфорд даже обрадовался. -- Хватит одного идеального семантического узора, и забыть его будет невозможно. А идеальный узор должен включать в себя все. Он должен иметь ритм и ровно столько смысла, чтобы человек начал задумываться, в чем тут дело.

-- И можно придумать такой узор?

-- Конечно. Соединить лингвистику с математикой и психологией и посмотреть, что из этого получится. Возможно, нечто подобное случайно написали в средние века -- отсюда и безумные пляски.

-- Не нравится мне это, -- поморщился О'Брайен. -- Слишком уж отдает гипнозом.

-- Даже если так, то это самогипноз, к тому же бессознательный. В этом и состоит вся прелесть идеи. Давай-ка попробуем; двигай сюда стул.

Резерфорд потянулся за карандашом.

-- Эй, папа, -- вмешался Билл. -- А может, вы напишете эту штуку по-немецки?

Резерфорд и О'Брайен переглянулись, и в глазах у них вспыхнули дьявольские огоньки.

-- По-немецки... -- повторил Резерфорд. -- Ты ведь сдавал немецкий, правда, Джерри?

-- Да. И вы тоже его знаете. Почему бы и нет, можно написать и по-немецки. Нацистам, наверно, уже до чертиков надоел "Хорст Вессель".

-- Ну, ладно... так... ради пробы, -- сказал Резерфорд. -- Сначала ритм. Назойливый ритм, но с цезурой, чтобы избегнуть монотонности. Мелодия нам не нужна. -- Он принялся писать что-то на листке. -- Конечно, это маловероятно, и даже если получится, Вашингтон все равно этим не заинтересуется.

-- Мой дядя -- сенатор, -- мимоходом заметил О'Брайен.

ЛЕВОЙ!

ЛЕВОЙ!

ЛЕВАНТИНЕЦ с РЕВОЛЬВЕРОМ

ЛЕВАКОВ не ПЕРЕНОСИТ.

ХОТЯ держит нос НАЛЕВО

ЛЕВОЙ!

ЛЕВОЙ!

ЛЕВАНТИНЕЦ с РЕВОЛЬВЕРОМ...

-- Ну, а если я кое-что знаю об этом? - спросил сенатор О'Брайен.

Офицер разглядывал содержимое только что вскрытого конверта.

-- Мне вручили это пару недель назад, распорядившись, чтобы я не открывал его до получения приказа. И что теперь?

-- Вы прочли текст?

-- Прочел. Вы мучаете пленных немцев в адирондакском лагере. Дурите им голову считалкой, в которой, по-моему, смысла ни на грош.

-- Разумеется, ведь вы не знаете немецкого. Но на немцев это вроде бы действует.

-- Я знаю по сообщениям, что они много танцуют и поют.

-- Танцуют... не совсем так. Это неосознанные ритмические движения. И при этом они повторяют этот... -- как его? - ...семантический узор.

- У вас есть перевод?

- Есть, но по-английски это полная бессмыслица, а на немецком имеет подходящий ритм и мелодику. Я уже объяснял вам...

-- Я знаю, сенатор, знаю. Но у Военного департамента нет времени на теории.

-- Если говорить коротко, то я вам советую передавать эту "считалочку" как можно чаще в программах, предназначенных для Германии. Это может зацепить и дикторов, но они справятся. Впрочем, нацисты тоже, но прежде вся их хваленая организованность лопнет как мыльный пузырь. Привлеките к сотрудничеству радиостанции союзников...

-- Вы всерьез верите в это?

Сенатор рассмеялся.

-- Честно говоря, не очень. Но мой племянник почти убедил меня. Он помогал профессору Резерфорду разрабатывать эту... формулу.

-- И убедил вас?

-- Ну-у... не совсем. Но сам он ходит и постоянно бормочет ее по-немецки. То же самое и с Резерфордом. Так или иначе, вреда это не принесет, а я хотел бы изучить вопрос до конца.

-- И все же, -- офицер взглянул на стишок, -- чем может повредить человеку, если он будет повторять эту песенку? И каким образом это поможет нам?..

ЛЕВОЙ!

ЛЕВОЙ!

ЛЕВАНтинец с РЕВОЛЬвером

ЛЕВАков не ПЕРЕНОСИТ

ХОТЯ держит нос НАлево

ЛЕВОЙ!

ЛЕВОЙ!

-- Aber[4]! -- раздраженно сказал гауптман Харбен. -- Aber, aber, aber!

-- Никаких "но"! -- оборвал его командир, майор Эггерт. -- Деревню следует тщательно обыскать. Люди из ОКВ[5] остановятся здесь по пути на Восточный фронт, и мы должны быть уверены, что нигде нет спрятанного оружия.

-- Но мы обыскиваем эту деревню регулярно!

-- Ну так обыщите еще раз, -- распорядился Эггерт. -- Вы же знаете этих проклятых поляков. На минуту отвернешься, а они уже вытаскивают пушку прямо из воздуха. Мы не хотим, чтобы до фюрера дошли критические замечания по этому поводу. А теперь идите, мне нужно закончить рапорт. -- Он перелистал пачку записей. -- Поголовье скота, поголовье овец, ожидаемый урожай... Идите и дайте мне сосредоточиться. Повторяю приказ: тщательно все обыскать.

-- Хайль! -- угрюмо отсалютовал Харбен и повернулся кругом. По пути к двери его ноги сами нашли знакомый ритм, и он начал что-то бормотать.

-- Капитан Харбен!

Харбен остановился и повернулся к майору.

-- Что вы там, черт побери, бормочете под нос?

-- А-а, это... у солдат появилась новая строевая песня. Глупая, но запоминается хорошо. Под нее отлично маршируется.

-- Что еще за песня?

Харбен презрительно отмахнулся.

-- Полная бессмыслица. Значит, так: "Левой! Левой! Левантинец с револьвером..."

-- Ах эта! -- прервал его Эггерт. - Я ее слышал.

Харбен отсалютовал и вышел, шевеля губами. Эггерт склонился над рапортом, напрягая глаза -- свет был ни к черту. "Десять голов скота, негодных даже на убой, но коровы дают немного молока... Так, теперь пшеница -- с ней обстоит еще хуже. Интересно, чем живут эти поляки? Ну, по крайней мере леваков им нечего опасаться. А причем здесь леваки и то, что кто-то держит нос налево?

ЛЕВОЙ

ЛЕВОЙ

ЛЕВАНтинец с РЕВОЛЬвером

ЛЕВАков не ПЕРЕНОСИТ..."

Эггерт опомнился, и карандаш его вновь забегал по бумаге. Пшеница... Он считал медленнее, чем обычно, потому что разум его снова и снова скатывался в колею вздорного ритма.

"Verdammt[6]! Я не позволю... Количество жителей деревни: тридцать семей... а случаем не сорок? Да, сорок. Мужчины, женщины, дети, семьи, как правило, малочисленные. Левантинца тут днем с огнем не сыщешь. Не говоря уже о леваках. Левантинец. Леваки. Почему он не переносит леваков? Вздор! Неужели так важно, что какой-то несуществующий, гипотетический левантинец не переносит леваков, даже если держит нос налево...

ЛЕВОЙ

ЛЕВОЙ

ЛЕВАНтинец с РЕВОЛЬвером..."

-- Дьявол! -- не выдержал Эггерт и в ярости посмотрел на часы. -- Я уже давно должен был закончить этот рапорт. "С револьвером"! Тьфу!

Он еще раз склонился над столом, обещая себе не думать о...

Но то, о чем он не должен был думать, упрямо, как назойливая мышь, скреблось в уголках его души. Каждый раз, когда он вспоминал об этом, ему удавалось прогнать из головы этот вздор. К сожалению, он начал муштровать собственное подсознание: "Не думать об этом. Забыть".

"Что забыть?" -- автоматически спрашивало подсознание.