Вид тишины - Л. Х. Косуэй (Косвей)

Хорошо ещё, что Тайг не поскользнулся и не разбил себе голову в этом жире. Стоит ли мне вычесть это из твоей платы? А теперь немедленно извинись перед ним.

У меня внутри всё перевернулось, и вдруг поднялась волна упрямства. Она пыталась унизить меня, да ещё при сыне. И хотя я стояла на коленях, унижаться я не собиралась. Гордости во мне ещё хватало, чтобы держать голову высоко, даже в таком положении.

— Я уже извинилась перед Тайгом, до того как вы вошли, — сказала я сквозь стиснутые зубы.

— Извинись ещё раз.

Во мне вспыхнуло новое упрямство. — Нет. Вы слишком всё раздуваете.

У неё дёрнулся уголок глаза. — Прошу прощения?

— Мам, всё в порядке, — вмешался Тайг, почувствовав напряжение, но она тут же его оборвала:

— Сними обувь и сходи за другой парой из шкафа.

— Хорошо, — вздохнул мальчик, снимая бутсы и уходя.

Миссис Рейнольдс снова повернулась ко мне, сузив глаза. Я заметила во взгляде злобную искру, когда она скрестила руки.

— Ты ведь понимаешь, что я могу уволить тебя во всех домах, которые ты убираешь в этом районе, всего несколькими звонками?

Её слова больно задели — в животе закололо от страха. Я не сомневалась, что она способна исполнить угрозу. Это была одна из причин, почему я всё ещё у неё работала: страх попасть в чёрный список, если уйду. Уборка домов — мой единственный источник дохода, а миссис Рейнольдс имела влияние. Как я уже говорила, я больше не работала через агентство, и мне нужно было держать клиентов довольными. Так что, хотя я и терпеть её не могла, приходилось выносить этот бред. Разозлить её — значит остаться без работы. Тем более, что образования у меня немного, а опыт только в уборке. Не лучший кандидат для найма, будем честны. И на минималку я не могла вернуться — ею я не покрыла бы даже аренду.

— Послушайте, — сдалась я, — если вы хотите, чтобы я извинилась перед Тайгом ещё раз, я это сделаю.

Я увидела торжество в её глазах. Она поставила меня на место — именно туда, где ей и хотелось меня видеть. Чувство тошноты смешалось с желанием заплакать. Вот тебе и гордость — теперь она была как эта жижа, размазана по плитке.

Интересно, каково это — быть настолько богатой и влиятельной, что никто не смеет тебе перечить? Это точно не про меня. Я не просто стояла у самого низа лестницы — я была на два шага ниже. И у меня не хватало ни жесткости, ни амбиций, чтобы подняться.

Миссис Рейнольдс распрямила руки и отошла от кухонного острова.

— Не нужно. Просто закончи с духовкой и можешь идти. Я не плачу за сверхурочные. Ах да, и не забудь почистить бутсы Тайга.

С этими словами она ушла, а я словно сдулась. В тот момент я чувствовала себя самым ничтожным человеком на свете. Мне хватило сил только на то, чтобы закончить чистку духовки, вымыть пол и оттереть бутсы. Но когда я наконец вышла из дома и пошла по тёмной улице, освещённой редкими фонарями, к автобусной остановке — слёзы прорвались. Я больше не могла их сдерживать.

Так я стала ещё одним человеком, который плачет, идя по улице.

Я чувствовала себя невидимой. Неважной. Слёзы текли скорее от злости и отчаяния, чем от настоящей грусти. Я застряла в безвыходной ситуации с миссис Рейнольдс, в ловушке её работы. Она умела заставить меня чувствовать себя ничтожной — бесполезным человеком, который едва ли достоин чистить ей обувь.

Часть меня жалела, что я не высказала ей всё, что о ней думаю. Хотелось сказать, куда она может засунуть свою работу.

Но нет. Момент благородного бунта — не для меня.

Я не могла себе этого позволить.

Я достала из сумки платочки и промокнула слёзы. С покрасневшими глазами ничего уже не поделаешь, но я надеялась, что никто не заметит.

Особенно, что он не заметит.

В отличие от миссис Рейнольдс, рядом с ним я никогда не чувствовала себя невидимой.

Мой незнакомец из автобуса. Мы ни разу не разговаривали, но однажды я поймала его взгляд, и с тех пор всегда чувствовала его присутствие. Он был ярким пятном моей жизни. Когда миссис Рейнольдс была особенно придирчива, мысль о том, что я увижу его, помогала мне продержаться. Думаю, он примерно моего возраста — около тридцати с небольшим, и, должно быть, жил где-то неподалёку, потому что мы выходили на одной остановке.

Да, я знаю, вы подумаете: «А вдруг он маньяк?» Но я не чувствовала от него такой опасности. У меня, к сожалению, был опыт общения с плохими людьми — спасибо маме и тому хаосу, что она устроила в моём детстве.

Мужчина из автобуса не мог быть похожим ни на маму, ни на цепочку её бойфрендов, что жили с нами. У него было интересное лицо — лицо путешественника во времени, как я называла его про себя. Такое, что видишь на старых чёрно-белых фотографиях начала прошлого века. Лицо солдата Первой мировой войны. Или прапрадеда, работавшего на давно закрытой фабрике, которая производила вещи, больше никому не нужные.

Он напоминал мне молодого Ричарда Бёртона — ещё до того, как учитель актёрского мастерства вытащил его из бедности, дал ему сценическое имя и превратил в звезду.

Мы с соседкой сверху, Шивон, смотрели документальный фильм о Бёртоне пару месяцев назад, и с тех пор я не могла забыть, как сильно он напоминал мне мужчину из автобуса. Хотя тот был крупнее и выше. Даже немного пугающе крупный — настолько, что рядом с ним почти никто не садился, если только автобус не был забит до отказа.

Мы ездили одним маршрутом утром — на работу — и вечером обратно. Он всегда был одет просто: чёрные брюки, чёрная рубашка, серая куртка. Одежда дешёвая, поношенная. Похоже, работа у него была тоже не из блестящих. Вечером он выглядел измотанным — так же, как и я.

Кажется, он тоже был из тех, кто тихо выживает, цепляясь за жизнь.

Может, именно поэтому он посмотрел на меня в тот первый день — почувствовал родство душ. В его взгляде было что-то пристальное, почти пронзительное, и меня беспокоило только одно — что я так и не решалась нарушить стену молчания и спросить: Кто ты?

Почему он всегда смотрел на меня? Думал ли он, что мы похожи?

Когда я подошла к остановке, там уже стояло много людей. Я заметила его за двумя