Блок № 2 - Нинни Хольмквист

— Хорошо, — повторила я, не зная, что сказать, и, подумав, поблагодарила: — Спасибо.

Гостиная переходила в длинный коридор с пятью дверями, расположенными на одной стороне. На второй была табличка с моим именем. Дик открыл дверь, и мы вошли внутрь.

Генриетта поставила сумку на пол. Дик положил сверху мою сумочку, повернулся и спросил:

— Хотите, мы останемся ненадолго?

— Нет, — ответила я не слишком любезно.

— Тогда мы уходим, — ответил он. — Не забудьте про общее собрание в два часа.

Он посмотрел на меня изучающе, словно хотел проверить, можно ли меня действительно оставить одну. Я не удержалась и фыркнула. Они вышли, тихо прикрыв за собой дверь.

Я осталась одна.

В комнате было слишком тепло. Градуса двадцать три — двадцать четыре, не меньше. Я не привыкла к такой высокой температуре, особенно в это время года. Я сняла куртку, стащила сапоги, кофту и носки, оставив всю одежду лежать грудой на полу. Стоя босиком, я разглядывала красивый мебельный гарнитур из бука, широкий диван, два обитых кожей кресла и письменный стол в нише. Слева был кухонный модуль, справа — дверь в ванную, а рядом с ней — в спальню. К своему удивлению, я обнаружила там двуспальную кровать. У меня никогда в жизни не было двуспальной кровати. Я расхохоталась и впервые услышала странное жужжание, исходящее от камер, когда одна из них повернулась ко мне своим маленьким немигающим глазом и — как мне показалось — сфокусировалась на моем лице. Я невольно отвела взгляд.

2

Да, у меня действительно был свой собственный дом. Когда я сказала, что позволила забрать меня от ворот дома, я имела в виду не квартиру, а именно дом. Несмотря на нестабильные и довольно низкие заработки в течение последних лет, мне все-таки удалось восемь лет назад получить кредит на покупку давно уже приглянувшегося участка. Сбылась голубая мечта: я получила свой собственный дом с садом и великолепным видом — из его окон открывался вид на равнину, простиравшуюся от Румелеосен до самого южного побережья.

На ремонт денег не хватило. Рамы сгнили, краска на фасаде облупилась, крыша протекала — по меньшей мере в двух местах. Мне с трудом удавалось доставать деньги на ренту, дрова для отопления, оплату электричества, не говоря уже об уплате налогов, бензина, покупке еды для себя и моей собаки. Не думаю, что государство много заработало на этом доме, когда конфисковало его и продало с аукциона, если им вообще удалось продать его в таком состоянии.

Несмотря на то что дом разваливался, что жить в нем было дорого и непрактично, что зимой там было холодно, а летом жарко и влажно, это все-таки был собственный дом, мое убежище, место, где я сама принимала все решения, место, где моя собака могла бегать в свое удовольствие, и место, где я могла спокойно работать без шумных соседей за стенкой, без орущих детей во дворе, без совместных балконов, на которых нельзя прилечь позагорать, чтобы кто-нибудь не пришел и не начал приставать с разговорами. Здесь я была в безопасности, это были мои владения, и если кто-то — сосед или друг — и заходил в гости, то заходил именно ко мне, чтобы выпить кофе и поговорить со мной, а не с кем-то другим. А если я была не в настроении говорить, то спокойно могла попросить их уйти.

Я редко просила кого-то уйти. У меня было немного друзей и еще меньше соседей, и если кто и являлся без приглашения, то чаще всего я все равно разрешала им остаться. Когда живешь одна в деревне, то будешь рада любому общению. Да и вообще не стоит разбрасываться людьми, если ты никому не нужен. Вот почему я с самого начала была милой и дружелюбной со всеми, кто стучался в мою калитку, даже если это мешало работе.

Да, вначале, когда я только переехала в дом, будущее казалось мне таким светлым. Я верила, я надеялась, что успею завести ребенка. Или начну зарабатывать много денег, или найду партнера — человека, который будет меня любить и захочет жить со мной. До самого последнего момента отчаянно надеялась на Нильса.

Нильс был на несколько лет моложе меня. Высокий, сильный, полный жизни, сексуально привлекательный. У нас были общие желания, общие фантазии, общие, отличавшиеся от большинства политические взгляды. Мы идеально подходили друг другу. Но у него уже была другая женщина. И ребенок. Мальчик.

Нильс никогда не говорил, что любит меня. Для него, как и для меня, это было слишком громким словом. Но он говорил, что «почти влюблен» в меня, он говорил это много раз, и мне этого было достаточно. Быть почти любимой — это почти так же хорошо, как быть любимой.

Может быть, именно поэтому я за месяц до пятидесятилетия осмелилась повернуться к нему и попросить спасти меня — да, в отчаянии я так и сказала: спасти меня, — разойтись с подругой и стать моим постоянным партнером и, независимо от того, так это или нет, в письменной форме уведомить власти о том, что он меня любит. Когда я об этом попросила, Нильс испугался, даже зарыдал. Он сидел голый на краю постели и рыдал. В первый и последний раз я видела его плачущим. С мокрым от слез лицом, Нильс потянулся за одеялом, чтобы прикрыть наготу, которая раньше его не беспокоила, и сказал мне:

— Доррит, ты мне нравишься, никто никогда мне не нравился так, как ты. И дело тут не только в сексе, ты это знаешь. Я ценю тебя, уважаю, я почти влюблен в тебя, и я хотел бы жить с тобой вместе. Но я также хочу, чтобы мой сын вырос в нормальной семье, с мамой и папой. А кроме того, я не могу сказать, что люблю тебя, не могу солгать… Я просто не умею лгать. Я не могу сказать это тебе, и я не могу сказать это властям. Я не могу написать неправду. Это было бы обманом, преступлением… Ты должна понять меня, Доррит. Я…

Он замолчал, сделал глубокий вдох, сглотнул, высморкался, вытер нос рукой и продолжил едва слышно:

— Мне так жаль, так жаль. Я… Ты знаешь, как много ты для меня значила… Как много ты для меня значишь. Я буду по тебе скучать…

Он плакал и плакал. Обнимал меня, цеплялся и плакал как ребенок. Я не плакала.

Тогда не плакала.

Я