Аспазия - Автор неизвестен

Мулы, предназначенные для того, чтобы везти сокровища из гавани в город, тронулись в путь, сопровождаемые мечтами афинян. И когда толпа несколько разошлась, Перикл и Фидий двинулись в обратный путь. Так как большая часть народа отправилась вслед за сокровищем, то улицы Пирея опустели так, что единичные фигуры бросались в глаза.

На мраморной плите одного из памятников, помещавшихся в стороне от дороги, сидели двое мужчин, поглощенные оживленным разговором, на лице одного выражалось спокойное достоинство мудреца, тогда как черты другого были мрачны, а в глазах светилось фантастическое упорство.

Проходивший мимо Перикл поклонился последнему с ласковой улыбкой, на которую тот ответил резким и враждебным взглядом.

Пройдя немного далее, путники увидели стоящего посередине дороги молодого человека, погруженного в глубокую задумчивость. Казалось, он забыл весь окружавший его мир или потерял его из-под ног и думал о том, где бы найти новый. У него были странные, нельзя сказать, чтобы неприятные, черты лица, тогда как взгляд был устремлен в землю.

— Это один из моих учеников, — сказал Фидий, обращаясь к своему спутнику, ударив по плечу задумчивого, чтобы обратить на себя его внимание, — хороший, но удивительный юноша, один день он работает усердно, а на следующий день исчезает неизвестно куда. Стоять таким образом, погруженным в задумчивость, его обычная привычка.

Недалеко от Задумчивого полулежал на земле нищий калека с неприятным выражением лица.

Сострадательный Перикл бросил ему монету, но лицо нищего приняло еще более неприятное выражение и, казалось, он пробормотал сквозь зубы какую-то брань.

Когда путники прошли около половины дороги, перед их взорами появился городской Акрополь и изображение Афины Паллады ярко засверкало в лучах вечернего солнца. Ясно видна была ее покрытая шлемом голова, поднятое копье и большой щит, на который опиралась она левой рукой. На скате горы сверкала ослепительным блеском золотая голова Горгоны, помещенная туда одним богатым афинянином.

С этой минуты удивительная перемена произошла на лице скульптора, казалось, что он поменялся ролями со своим спутником. По дороге из города в гавань он шел в возбужденном состоянии, со сверкающими глазами, тогда как его спутник шел молча и серьезно, почти безучастно глядя вокруг себя, теперь же, при возвращении, скульптор шел ускоренными шагами, не спуская сверкающего взгляда с Акрополя, тогда как его спутник лениво следовал за ним. Казалось, что изображение его богини странно возбуждало Фидия после того, что он видел в Пирее.

Там он видел перед собой полезное.

Шум гавани, торговое движение как будто подавляли его артистическую душу, он умел ценить все это, но оно мешало ему в стремлении к неосуществленному идеалу, которым была полна его душа. Теперь, когда перед ним появился Акрополь, он, казалось, весь преобразился и с таким выражением глядел на сверкающую вершину горы, что Перикл уже хотел спросить о причине этого удивительного внимания.

— Отец, — сказал в эту минуту мальчик, шедший впереди них, обращаясь к своему спутнику, пожилому человеку, и внимательно глядя своими черными глазами на сверкающую вершину Акрополя, — отец, у нас одних есть защищающая город богиня Паллада или она есть и у других людей?

— Родосцы, — отвечал отец мальчику, — также хотели поставить ее у себя в городе, но это им не удалось.

— Разве Афина Паллада рассердилась на них? — продолжал мальчик.

— Афиняне и родосцы, — отвечал отец, — в одно время желали приобрести расположение богини. Как те, так и другие и устроили у себя в городе жертвоприношения, чтобы приобрести расположение Паллады. Но родосцы оказались забывчивыми, они пришли на вершину своей горы и хотели принести жертву, но оказалось, что у них нет огня. Тогда они принесли холодную жертву, тогда как у предусмотрительных афинян жертвенный дым весело поднимался с вершины Акрополя. Вследствие этого Афина Паллада отдала предпочтение Афинянам, но родосцы обратились к Зевсу и он, чтобы вознаградить их, послал с неба золотой дождь, покрывший их улицы и дома. Родосцы обрадовались и поставили вместо Паллады изображение бога богатства Плутона.

Этот разговор услышали Перикл и Фидий, которые шли вслед за ними. Фидий слегка улыбнулся и, помолчав немного, обратился к своему спутнику:

— Перикл, мне кажется, что времена изменились и мы скоро будем поступать, как родосцы. Не думаешь ли и ты поставить на вершине Акрополя Плутона?

— Не бойся, — улыбаясь, возразил Перикл, — до тех пор пока море омывает берега Аттики, изображение твоей богини будет возвышаться над Афинами.

— Да, но под ним только развалины храма, — возразил Фидий, — в том виде, в каком оставили их победители Персы, прикажи снова воздвигнуть колонны и башни, так как до сих пор вы только строите внизу, в Пирее, то, что разрушили Персы, а наверху…

В это мгновение человек, говоривший с мальчиком, обернулся, услышав за спиной голоса, и узнал Перикла. Последний дружески ответил на его поклон, так как знал его с давнего времени и даже останавливался у него, когда тот жил в Сиракузах.

— Твой разговор с сынишкой Лидием, любезный Кефал, — сказал Перикл, дал повод нашему Фидию сделать мне горячий выговор.

— Как так? — спросил Кефал.

— Мы идем из Пирея и уже там, мой друг, любимец Афины Паллады, был почти обижен, он может жить только среди божественных образов, он ненавидит длинные стены, большие склады, мешки товаров, бочки. Шум маклеров Пирея раздражает его уши. Войдя в старый город, он с облегченным сердцем отряхнет с ног прах, приставший к ним в гавани. Но скажи, продолжал он, обращаясь к скульптору, — почему ты так странно и задумчиво глядишь на вершину Акрополя? Или тебя так волнует вид твоей богини, вооруженной копьем и мечом?

— Знай, — возразил Фидий, — что потрясающая копьем богиня с некоторого времени заменилась в моей душе образом Афины Паллады покровительницы мира, которая уже не сражается, а, успокоившись, с победоносным видом превращает в камень своим сверкающим щитом с головой Горгоны тайных злодеев. Когда я теперь гляжу на вершину Акрополя, то знай, что я вижу там воздвигнутый в моем воображении этот новый образ, что я мысленно строю там роскошный храм… Но не бойся, Перикл, я не стану просить у тебя золота и слоновой кости для этой Афины Паллады и мрамора для ее храма, нет, я строю и ваяю только в воображении.

— Таковы вы все скульпторы и поэты, — сказал Перикл, оскорбленный насмешливыми словами друга, — вы не знаете, что прекрасное — только цветок полезного. Вы забываете, что прежде всего надо думать о благоденствии народа, что цветы искусства могут роскошно развиваться только в богатом, могущественном государстве. Наш Фидий сердится на меня, что я в течение двух лет строю склады товаров в Пирее и воздвигаю длинные стены в море вместо того, чтобы снова воздвигнуть храм Акрополя, и не даю ему возможность защитить город от врагов при помощи одной богини.

Фидий поднял голову, как бы оскорбленный, и бросил мрачный взгляд на Перикла, но последний встретил этот взгляд примирительной улыбкой и продолжал, взяв друга за руку:

— Неужели ты знаешь меня так мало, что можешь серьезно считать врагом божественного искусства ваяния, разве ты не знаешь, что я друг и покровитель всего прекрасного?

— Да, я это знаю, — сказал Фидий, в свою очередь саркастически улыбаясь, — я знаю, что ты покровитель всего прекрасного. Один взгляд прекрасной Хризиппы…

— Не одно это, — поспешно перебил Перикл и продолжал более серьезным тоном, — поверь мне, друг, что когда общественные заботы подавляют меня, а вместе с ними и собственные, когда меня раздражают противоречия и всевозможные препятствия, когда, огорченный, я возвращаюсь из собрания афинян и задумчиво иду по улице, часто встречающееся мне красивое здание или прекрасная статуя в состоянии успокоить меня до такой степени, что я забываю даже, что был огорчен!

В это время друзья прошли городские ворота. Тут улицы были уже, дома менее красивы, чем в Пирее. Но это были настоящие Афины, это была священная земля.

Подойдя к своему дому, Фидий сказал, обращаясь к Периклу и Кефалу:

— Если вы имеете желание и время зайти ко мне ненадолго, то может быть вашим приговором удастся разрешить в моей мастерской один спор.

— Ты возбуждаешь во мне любопытство, — сказал Перикл.

— Вы, вероятно, помните, — продолжал Фидий, — кусок мрамора, привезенный Персами из-за моря, чтобы после победы сделать из него памятник в честь победы Персов над Элладой, и который, когда варвары были побиты и бежали, остался у нас в руках на поле Марафонской битвы. После многих странствований красивый камень попал ко мне в мастерскую, и, как тебе известно, Перикл, афиняне заказали сделать из него изображение богини Киприды, чтобы украсить им городской сад. Самым достойным из моих учеников я считаю Агоракрита из Фароса. Я дал ему возможность приобрести славу исполнением подобного произведения и предоставил ему кусок мрамора, из которого он сделал прекрасное произведение искусства. Но другой из моих учеников, честолюбивый Алкаменес, завидуя будущей славе Агоракрита, решился также, соревнуясь с Агоракритом, которого называет моим любимцем, сделать изображение той же самой богини. Теперь статуи окончены, и сегодня у меня в доме собирается много любящих искусство людей. Если вы хотите присоединиться к ним, то это будет большим поощрением для обоих. Зайдите и посмотрите, как различно воплотились фантазии двух юношей в изображении богини.