Годовщина - Станислав Соловьев

Коэн прислушался. На лестничной площадке застучали каблуки. По спине потекли ручейки пота, кожа на лбу натянулась. Кто-то спускался. Кто-то, идущий по своим делам, а не для "Великого Очищения"…

Коэн перевел дух, и потрогал рукоятку пистолета. На рукоятке остался мокрый след. Было жарко. Хотелось пить. И еще страшно хотелось спать — Коэн уже не спал двое суток. Нужно было уходить из этой квартиры, нужно было срочно, немедленно как-то выбираться из города. Но у него не было сил. Глаза слипались. Коэн мотал головой, тер веки руками, мычал, — дремотная дурнота не проходила.

Он работал в издательстве ВСК — "Вэйлские Стереокниги". Пять лет работал верстальщиком. После того, как его начальник узнал, что Коэн поддерживал приятельские отношения с "рыжим недочеловеком" Хассом — корректировщиком из пятого сектора, его выгнали. Конечно, Хасс до Шестого Сентября был честным работягой, любителем старинной поэзии и вэйлского темного пива. "Рыжим недочеловеком" он стал после Очистительной Революции. В декабре он исчез. И вместе с ним исчезло пиво. Как и все алкогольные напитки. Вместе с сигаретами. Как "продукты, способствующие загрязнению человеческой сущности народа Вэйла".

Больше художественной литературы не выпускают. Как и книг по искусству. Все больше сочинений преподобного Вайана. И голографические агитки МБЗ — брошюры Чистильщика и его Сподвижников.

Поговаривали, что Хасса забрали люди из МБЗ — как и всех, у кого были рыжие волосы и кто работал в "Стереокнигах". Коэна выгнали не сразу, а после того, как он отказался подписать "добровольное соглашение о сотрудничестве с МБЗ". Когда он прочитал это "соглашение", он подумал, что можно остаться в стороне. Можно остаться чистым, когда идет "Великое Очищение народа".

Он в то время думал, что это временные перегибы радикального движения. Что все может измениться, что найдутся здравомыслящие из окружения Чистильщика и уговорят его покончить с этой параноидальной истерией. Выкинут книгу преподобного Вайана на мусорную свалку, где ей и место…

Здравомыслящие не нашлись. А может, и нашлись, да их быстро убрали. Вместо правительства Чистильщик образовал Комитет по биологическому спасению народа. В него вошли исключительно руководители МБЗ и Движения. Конституцию отменили. На улицах начались повальные аресты всех, у кого были рыжие или рыжеватые волосы.

Кто-то попытался обрить голову на лысо, чтобы обмануть новый режим. Кто-то перекрасился. Это не помогло: техника дознания МБЗ помогала установить природный цвет волос гражданина Вэйла. Чистильщик подписал указ "О принудительной изоляции лиц, представляющих биологическую опасность для народа Вэйла". На Юг пошли эшелоны, груженные людьми — рыжими, рыжеватыми и всеми, кто помогал им спрятаться, кормил или давал продукты. Никто не знал, куда их отправляли и что с ними сталось. Второй как-то брякнул, что "рыжих" просто сбросили в урановые шахты, закрытые уже четверть века, и засыпали сверху радиоактивной породой.

Коэн силился придумать, что ему делать и куда идти. Идти ко Второму? Но где он сейчас?.. Последний раз Коэн видел Второго неделю назад, на Южном вокзале. Они перебросились двумя-тремя предложениями, Второй сунул Коэну в карман бумажку с адресом явочной квартиры и ключ. На этом их встреча закончилась. Второй, как ни в чем не бывало, поднял воротник куртки и пошел вдоль перрона. Словно он не в розыске. Словно он не состоит в черных списках МБЗ… Старика Коэн не видел уже месяц. Их попытки что-то создать в противовес всему этому параноидальному кошмару так ничем и не закончились. Несколько встреч тайком. Шесть-семь человек, двое из которых — Старик и Носатый — утверждали, что "ячейки" появились в Предместьях. Даже если Старика и Носатого схватили активисты — ничего от них не добились бы. Коэн и сам не знал, существует ли это самое "антидвижение". И где оно?..

Он быстро забросил это занятие. А еще потому, что такие встречи стали опасными. Люди — кто принудительно, кто из недоброжелательства, а кто из карьерных соображений — сообщали в МБЗ или постам активистов. Когда Коэна вызвали в районный участок МБЗ, от него потребовали, чтобы он назвал всех "подозрительных". Коэн отказался, его занесли в картотеку как неблагонадежного. После чего все попытки найти работу заканчивались ничем: ему отказывали — ведь он не активист, и не сочувствующий "Великому делу Очищения", у него пунктик о связях с ЛБО, у него пунктик о "несанкционированных собраниях"… А теперь еще один пунктик. Он сам — ЛБО.

Ненависть. Вот что росло в нем. Вот что взрастил в нем Чистильщик — смуглый человек с темно-каштановыми, почти черными волосами и аккуратно подстриженными усами, истинный вэйл, Спаситель страны и Надежда народа. Правда, его ненависть заметно отличалась от всеобщей ненависти. Они ненавидели "рыжих недочеловеков". Он ненавидел Чистильщика. Он ненавидел активистов. Он ненавидел МБЗ. Преподобного Вайана. Ставший популярным знак "Рыжим вход воспрещен!". Этим знаком весь город покрылся как проказой — магазины, церкви, предприятия, бани, общественный транспорт, парки, бензоколонки, жилые дома, улицы — все они покрылись оранжевыми кругами, перечеркнутыми черной линией. Тех, кто не хотел вешать такой знак — их избивали, их заведения закрывали, их арестовывали. Они пропадали. О них никто ничего не знал. В народе пустили слух, что все неблагонадежные и ЛБО теперь работают на Юге — в специальных лагерях. Собирают очистительные системы, делают фильтры, выращивают экологически чистые продукты. Правда, никто не видел эти проклятые "чистые продукты". Все продолжали питаться стандартизированными пищевыми концентратами. Все продолжали пить дистиллированную воду.

"Жизнь! Чистота! Здоровье!" — кричали они, поднимая вверх сжатые кулаки. Они хотели верить. Они хотели жить. Они хотели пить нормальную воду, дышать нормальным воздухом, рожать нормальных детей. Они стояли на Центральной площади — не было места, трудно было дышать, столько было людей. Раскрасневшиеся лица, застывшие перекошенные рты, глаза, смотрящие в никуда — туда, где надежда. И Чистильщик — уверенный, коренастый человек в белой блузке, чьи слова просты, чьи движения живописны в своей лаконичности. Он и несколько его сподвижников по Движению на балконе Республиканского дворца. Белые знамена с зеленым треугольником. Бравурная музыка. И слова, как молитва, как заклинание, как барабанная дробь: "Жизнь! Чистота! Здоровье!"

Коэн засыпал. Его голова падала на грудь. Он вздрагивал. Шептал, с трудом ворочая шершавым языком: "Нельзя засыпать… Идти, нужно идти… Нельзя… Идти…" Пол плавал у него перед ногами, пол казался ему залитым водой — чистой, вкусной, холодной водой, которую необходимо выпить, которую он пил, но которая была сухим и горячим линолеумом. Он шарил в беспокойстве руками. Звуки доносились до него или ему казалось, что они доносились. Или ему снилось это?..

Лицо Хасса. На той вечеринке, когда они спорили о поэме Велейрика. Хасс смеялся, когда у него вместо "Велейрик" получалось "Вэйлэйрик" — они выпили достаточно вина и пива. Какие-то девушки в желтых платьях. Музыка. "А помнишь, когда мы с тобой ездили на Северные фермы?.." — спрашивал Хасс, а Коэн не мог ответить, у какого крестьянина они ночевали и почему вместо грибов они нашли ржавый остов дремучего автомобиля. Было тепло. Была весенняя ночь. Пошел легкий дождик — но никто не вышел во двор, под фонарь. Они были не настолько пьяны, чтобы забыть предупреждение Гидрометеоцентра о кислотных дождях…

Коэн внезапно проснулся. Что-то разбудило его. Он удивленно отметил про себя: разбудило. Значит, его все-таки сморило. Значит, он заснул…

Сколько сейчас? — беззвучно спросил Коэн у часов, но часы ему ничего не ответили. Они стояли. Солнце пробивалось сквозь жалюзи; падая на плечи Коэна, жгло кожу. Коэн сидел и тупо смотрел на остановившиеся часы. А когда в дверь застучали, он медленно поднялся, словно не понимая, где он находится и что он здесь делает, взял пистолет в руку и пошел к дверям. В голове звенела пустота, и в ней эхом отдавались выкрики из-за двери. Пистолет в руке сразу стал мокрым от пота. Коэн боялся, что сейчас палец соскользнет на курок, и он отстрелит себе ногу. Он подошел к двери и вспомнил, что у него остался в лучшем случае один заряд — почти все были растрачены у супермаркета. Коэн попытался что-то сказать шумной двери, что-то разумное, но ничего не получилось — горло пересохло и затвердело, покрытое горькой коростой опустошения. Он протянул левую руку, не смотря, нащупал дверную ручку и потянул её на себя.

Спустя два дня его расстреляли.

Александрия, 22 августа 2001 г.