Интеграция - Нэнси Хольдер

«Вот оно, начинается!» — подумала я, и меня охватила дрожь. В полночь зазвонит колокол во славу наступившего Нового года и как реквием по тем семнадцати из нас, которые не станут охотниками за вампирами и будут обречены на постоянное преследование. Ведь личности выпускников известны. И только один получит священный эликсир, который придаст ему (или ей) силы для грядущих суровых испытаний и обеспечит быстрое выздоровление. Остальные будут уязвимы, их легче убить.

Эликсир готовится на основе магии. По слухам, это сочетание невероятно редких трав, которые можно собирать в единственную ночь в году и которые растут только в самом сердце одной из вампирских твердынь. Лишь один школьный священник Арманд умел готовить эликсир. И его всегда хватало лишь для одного охотника.

Я взглянула на Антонио, сосредоточенно крестившегося в дальнем конце церкви. Он, как и я, был в черном одеянии, под которым скрывался бронежилет. Резко очерченный профиль, свободно свисающие по щекам завитки черных волос. Подобно любой девчонке в Академии, я сильно им увлеклась. И мне понадобился почти год, чтобы понять: в его сердце нет места для девушек и романов. Вампиры уничтожили всю его семью. Он один уцелел. «Они отняли у меня все на свете» — так говорил Антонио. Его яростная ненависть поражала меня и делала его в моих глазах каким-то иным, высшим существом.

В его присутствии я чувствовала себя неловко. Членов моей семьи и моих друзей никто не убивал. Я пришла учиться воевать с вампирами потому, что это звучало круто и стильно, а еще потому, что я хотела больше походить на свою бабушку, чем на маму. Я была глупым ребенком. А когда мои мысли вернулись к Джеку, я поняла, что так им и осталась.

В ту ночь, когда я встретила Джека, — а это была ночь Хеллоуина — Антонио сказал мне, что из всех девушек нашей группы он больше всех уважает меня. Продолжал бы он уважать меня, если бы узнал, что я влюбилась в вампира? Скорее всего, просто убил бы собственными руками.

«Ты же понимаешь, почему я не могу…» — начал однажды Антонио. И тогда я подумала, что он меня любит. Я не знаю, какого рода внутренняя борьба в нем происходила, но поняла, что он ее проиграл. Хотя было слишком поздно, я так и не сказала ему этого. Мы никогда не говорили на эту тему, поэтому мне и не пришлось рассказывать ему, как я изо всех сил старалась не давать волю своим чувствам, потому что считала это безнадежным делом. А поскольку он никогда не признавался мне в любви, мне не пришлось прибегать к избитому приему — убеждать его, что, раз я любила его, как брата, наши отношения дальше не заходили.

Невольно демонстрируя свой статус, я сидела одна. Как, впрочем, и почти все остальные — нас научили ожесточать свои сердца. Единственным исключением были сидевшие вместе Джеми и Скайи, оба рыжеволосые. Джеми — свирепый уличный драчун из Северной Ирландии, был самым непримиримым из всех. Он явно нравился Скайи, принадлежавшей к субкультуре лондонских готов, но, по-видимому, не обращал на это внимания. Я опасалась, что мои собственные предпочтения могут этой ночью убить их. Или Антонио. Такие невеселые мысли бродили в моей голове, когда я рассматривала находившуюся за алтарем мрачную гравюру с изображением распятого Христа. Если до поступления в Академию кто-то не был верующим, то здесь непременно стал бы таковым: кресты, святая вода, церковные облатки действительно оказались весьма эффективными против вампиров. Во всяком случае, против большинства из них. Но я знала одного, на которого они не действовали.

«…Или Джека, — добавила я к своим молитвам. — Не приноси известие о его смерти к моему порогу».

Я начала ощущать собственное дыхание. Когда Диего пристально посмотрел на меня, внутри все сжалось. «Он ничего не знает, — напомнила я себе. — Он не может знать. Ведь я вела себя так осторожно».

Мой бронежилет под черным плащом был надет поверх старого, безобразного черного свитера и выгоревших, потрепанных джинсов. Именно это было на мне, когда я впервые встретила Джека. Я не вполне сознавала, что хотела сказать, надевая именно ту самую одежду, но в ней я чувствовала себя лучше. Возможно, безопаснее.

Но это опасно — чувствовать себя в безопасности. Возможно, даже смертельно опасно. Мои дедушка и бабушка никогда не чувствовали себя в безопасности, постоянно находились в бегах и скрывались всю свою жизнь. Ордера на их арест действительны до сих пор.

— Итак, мы собрались в вашу последнюю ночь, — произнес Диего.

Я вздрогнула и выпрямилась. Мысли разбегались. Это была моя обычная нервная реакция, весьма неприятная. Я называла ее «дрейфом». Я дрейфовала, когда повстречалась с Джеком. Он мог убить меня. И я до сих пор не понимаю, почему он не сделал этого.

— Сначала мы отслужим мессу, а потом я разделю вас на пары для охоты этой ночью, — сказал Диего, кивнув в сторону задней стены церкви. — Сам архиепископ совершит обряд вашего причащения. Вы будете вооружены не хуже архангелов.

Но после сегодняшнего ночного испытания эликсир получит только один из нас. По-моему, это ужасно несправедливо! Пройти полный курс обучения и тренировок, произнести все клятвы и обеты, а потом не стать обладателем самого лучшего оружия! Конечно, они будут защищать нас. Некоторые попробуют повторить весь путь с самого начала в других школах. Или станут преподавателями. А если совсем честно, большинство из нас просто погибнет.

Появился архиепископ со священниками; они шли, покачиваясь, по центральному проходу, а юноши и девушки, прислуживающие у алтаря, в это время помахивали курильницами ладана. Один высокий парень, чуть моложе меня, нес огромный золотой крест. Архиепископ был облачен в золотистые и белые одежды. Он выглядел старым и очень строгим. Есть люди, которые утверждают, что церковники поддерживают ведение войны, потому что хотят навсегда покончить с вампирами. Даже прошел слух о прямом указании Церкви умертвить дочь президента, чтобы предотвратить возможность появления в народе снисходительных настроений по отношению к проклятым.

Наконец архиепископ подошел к алтарю. Высоко подняв руку, он благословил всех нас. Я судорожно глотнула воздуху. У меня так сильно перехватило дыхание, что я перепугалась: вдруг совсем задохнусь и умру!

Месса началась. В своем воображении я представляла эту ночь сотни раз, даже тысячи. Торжественную церемонию старинной мессы, совершаемой на латыни. Нарочитый символизм. Я даже мечтала о таком: летучие мыши, вылетающие из-за алтаря, превратятся в белых голубей. Но какое бы успокоение ни даровала служба остальным, ко мне это не относилось. Я вся дрожала. Мне было холодно — по церкви гулял сквозняк.