Зови меня Лео. Том I - Ростислав Левгеров

«А я скажу тебе, что будет дальше! – вмешалась я. – Она снимет меня во время занятий сексом, вот что будет дальше! Намеренно, сучка такая, спрячется в шкафу и снимет!»

И знаете, что ответила сестренка? Держите:

«Обязательно. Я даже название придумала: “о способе, коим ведьмы лишают мужчин полового члена”[1]. Будет хитом в «порнхабе» или в «онлике», гарант!»

И откуда такая ненависть, скажите? Она-то серая мышь, в очках, книжки читает. Вся в бабку, негодница. В общем, мелодрама завершилась на том, что я свалила из отчего дома в универскую общагу, где и пребываю поныне. И, похоже, буду пребывать и далее – перспективка перебраться в хату к Антохе накрылась медным тазом.

Но тут мои горестные размышления прерывают.

– Простите, мадемуазель, не позволите присоединиться к вам?

Поднимаю глаза. Статный мужчина лет сорока пяти, ухоженная бородка, красиво тронутая сединой, отутюженный черный пиджак с белоснежным паше в нагрудном кармане, черный галстук-бабочка и трость с набалдашником в виде оскаленной головы пса. Ни дать ни взять, красавец-мужчина ну в самом расцвете сил. Импозантный, с налетом мистицизма. Породистый, как сказала бы бабка. Прямиком из кино. Действительно, мужик выглядит как актер, играющий дворянина в театральной постановке по Чехову, например.

– Да пожалуйста, – отвечаю.

Незнакомец садится и щелкает пальцем. Эдакий элегантный жест.

– Прошу вас, милейший, – говорит он бархатным баритоном официанту, – кофий, пожалуйста, самый терпкий, который есть у вас, без сахара и максимально горячий. Желательно, сваренный в турке – никаких кофемашин. Будьте добры.

Официант кивает и исчезает. Незнакомец поворачивается ко мне. Взгляд его черных глаз так пронзителен, что я буквально ощущаю себя голой. Поплотней запахиваю косуху и спрашиваю, недовольно поглядывая на улицу:

– Я не расслышала ваше имя.

– О простите великодушно! – спохватывается он. – Горацио.

– Горацио? Иностранец?

– Можно и так сказать.

– Понятно. И чего тебе надо, Горацио?

– А вы разве не откроете мне свое имя?

– Нет.

– Нет? Почему?

Но прежде чем я успеваю раскрыть рот, он мягко кладет палец на мои губы и говорит:

– Позвольте, я угадаю? Анастасия, верно? Анастасия Романовна.

И почему мне кажется, что меня только что поцеловали? Прикосновение было настолько чувственным, что я, верно, становлюсь пунцовая, словно девица на выданье. Но меня так просто не возьмешь и я тут же огрызаюсь:

– Если это такой съём, то не пошел бы ты, друг Горацио, куда подальше!

– Вы меня обижаете, Анастасия Романовна. Разве я похож на…

– Извращенца? – запальчиво перебиваю я. – Еще как похож!

– Ох и несносная вы барышня, Анастасия Романовна. Экая грубость!

– Грубость? А куда ты пялишься, скажи на милость? Я же вижу, не слепая.

Горацио и правда не сводит с меня глаз. С моих округлостей в том числе.

– Когда я вижу красоту – я смотрю, – начинает он. – Ибо далеко не каждый день позволительно узреть столь чудный образ, Анастасия! Ваши роскошные кудри цвета вечернего солнца в лесистой долине, не тронутой цивилизацией; ваш до умопомрачения притягательный лик, с коего еще не сошла спелость юности; и тонкий стан, и горделивая осанка, взгляд, полный достоинства, упругие…

– Может, заткнешься? Люди уже смотрят. Пей вон свой кофий и проваливай. Или уйду я.

Но не тут-то было. Горацио, похоже, завелся.

– …прелестна, – декламирует он, – в свет облечена

Своей красы. Глубокие глаза –

Как в бездну темной ночи два окна,

Когда свод неба раздробит гроза;

Туманит ум – так дивно сложена,

Светлы улыбки, пылают жаром локоны ее;

И громкий голос, как любовь, звучал

И к чуду новому всех призывал[2]

Я не выдерживаю и смеюсь.

– Да, так меня еще не клеили. Но тебе ничего не светит, папаша. Слишком ты стар. Хотя…

Я прищуриваюсь, оценивая его. А неплохо сложен – это заметно даже через пиджак. Приходит шальная мысль: может, отомстить Антохе? Но Горацио резко обрубает концы.

– О нет, чаровница, – говорит он, неожиданно посерьезнев. – Я здесь не за этим.

– Зачем же еще?

– Позвольте, Анастасия Романовна, представить род моих занятий – я волшебник. Демиург, если быть точнее.

Что-то новенькое.

– Но что же вы молчите, Анастасия? Скажите же что-нибудь!

– А что сказать? – пожимаю плечами.

– Полагаете меня сумасшедшим?

– В точку.

– Полагаете, что если сумасшедший не хочет переспать с объектом вожделения, – задумчиво продолжает он, – то, может, он какой-нибудь псих, возбуждающийся от смеха девиц, коим читает стихи, верно?

– Прямо мысли мои читаешь. Иди уже отсюда, Горацио.

– Э нет, Анастасия, я не зря вам прочел стишок…

– Шелли, – перебиваю я. – Я вовсе не такая дура, как ты думаешь. Это поэма Шелли о ведьме из Атласа.

«Странное совпадение! – мелькает мысль. – Опять ведьма. Намек? И чего все ополчились – ведьма, ведьма?»

– Что вы, что вы! – взмахивает он руками. – И в мыслях не было обидеть вас. Я знаю, что вы, Анастасия, весьма образованная девушка, знакомая и с Шелли в том числе. Скажу по-секрету, он, кстати, был тем еще бабником. Говорил я ему, да и Эдварду тоже – не плывите вы в этот чертов Ливорно, ни к чему хорошему затея не приведет, и вот видите – как в воду глядел[3]. Простите за каламбур. Как в воду глядел… хе-хе…

Настораживаюсь.

– Кто именно был бабником?

– Перси, конечно же, я о нем.

«Точно сумасшедший».

– Зря вы так думаете.

– Как «так»?

Горацио вздыхает, отпивает кофе, аккуратно ставит на стол и говорит:

– Я знаю кто вы, Анастасия. Знаю о вас всё. Абсолютно всё. Слышу ваши мысли. Знаю, чем вы занимались вчера вечером. Сказать? Вы посещали бабулю. Премилая старушка, кстати! И читали ей книгу, очень интересную книгу в каком-то роде. «Finnegans Wake» Джеймса нашего Джойса. В недавно вышедшем переводе[4]. Ваша бабуля уже плоха, не так ли? В последнее время прикована к постели, но язык ее так же остёр, как и прежде, и переводчику досталось! «Ох, Сережа, Сережа[5]! – всё вздыхала она. – Почему же ты так и не взялся за последний шедевр Джойса? Почему отдал на поругание каким-то словоблудам?»

У меня отвисает челюсть.

– Вообще-то, – продолжает Горацио, будто и не замечая моего изумления, – последний, в кавычках, «шедевр» Джеймса – это результат, скажем так, некими злоупотреблениями.