Дело юриста-самоубийцы - Мартин Эдвардс

Мой друг вскинул бровь:

— Да, знакомо. Он тоже был юристом, если не ошибаюсь.

— Вы правы. Хотя практиковал он больше в качестве члена адвокатской коллегии, нежели поверенного. Я не раз слышал его выступления в суде и могу утверждать со всей определенностью, что он обладал редким даром убеждать присяжных в самых, казалось бы, безнадежных случаях, защищая отъявленных подонков. Для всей нашей юридической братии явилось колоссальной потерей, когда он профессии своей и карьере предпочел писательскую стезю и посвятил свое время сочинительству. Осмелюсь сказать, что это было ошибкой, которую, к счастью, не повторил доктор Ватсон.

— Я не могу претендовать, — поспешно произнес я, — на обладание даже долей того таланта и той силы воображения, которыми дышат страницы, вышедшие из-под пера Хью Абергавенни! Я прочел, полагаю, все его сочинения, но, по-моему, уже несколько лет, как он замолчал и не публикует ничего нового. Ранние же его романы чрезвычайно увлекательны и во многих отношениях заставляют нас вспомнить Ле Фаню и Уилки Коллинза.

— Как я уже говорил, я не питаю особой склонности к такого рода литературе, почему и не могу разделить ваш энтузиазм, однако соглашусь с вами в том, что человек, равно преуспевший в двух видах деятельности, — большая редкость. С другой же стороны, невозможно отрицать, что добиться успеха не так легко. А значит, кроме таланта, он обладает еще и недюжинным трудолюбием.

Холмс кивнул:

— Это справедливо и для тех, кто занимается юриспруденцией.

— Разумеется, мистер Холмс. Когда мы познакомились, Джон признался мне, что испытывает жгучее желание посоревноваться с братом в сочинении остросюжетных историй, но я постарался убедить его в том, что призвание его — это надежное партнерство в солидной юридической конторе, и только оно может обеспечить ему будущий успех. После того как он поступил ко мне, о литературных своих притязаниях он, разумеется, больше не вспоминал, и мне казалось, что я сумел раскрыть ему творческие возможности, таящиеся в профессии поверенного в делах, и ограничить его помыслы юриспруденцией.

— Итак, до недавнего времени, как вы указываете в письме, вы не имели оснований жалеть о своем выборе.

— До недавнего времени — нет.

— Что же заставило вас изменить свое мнение?

— Я стал замечать, что Джон постоянно борется с усталостью. Он ходил с красными глазами, опухшими веками, по утрам словно спал на ходу. Казалось, что ночью он и не ложился. Потом я обратил внимание на то, что он стал делать ошибки. Он не сумел провести одну финансовую операцию из-за глупейшей оплошности, мелочи, на которую он не обратил внимания. В другой раз один клиент пожаловался на ошибку в счете, очень меня сконфузившую. Уж не говорю о том, что ошибка эта стоила мне немалых денег. Полный не столько гнева, сколько огорчения, я призвал Джона к ответу за все его упущения. Тот с легкостью признал свою вину и заверил меня, что подобное не повторится.

— Пытался ли он оправдаться, ссылаясь на какую-либо причину этих ошибок?

— Уже теперь, задним числом, я понял, что он темнил, говорил, что чувствовал себя неважно, что мучился бессонницей, но теперь, дескать, доктор дал ему другое лекарство и все наладится. Должен признаться, что я не очень ему поверил, но тем не менее подумал, что поговорил с ним достаточно строго и сетовать на его поведение в дальнейшем мне не придется.

— Однако вас постигло разочарование?

— О да, мистер Холмс. В последнее время дело приняло совсем уж дурной оборот, что крайне огорчительно. Мой посыльный, некто Бевингтон, рассказал мне по секрету, что однажды поздним вечером встретил его в парке Линкольнс-Инн-Филдс. Он был с женщиной… как бы это сказать? Чей вид заставлял усомниться в том, что ее можно назвать подходящей компанией для порядочного молодого человека. — Доулинга передернуло. — Джон громко разглагольствовал о чем-то, а поравнявшись с Бевингтоном, приветствовал его омерзительно грубой шуткой, сопровождавшейся диким хохотом. Мой посыльный — убежденный трезвенник и был шокирован не только возмутительным поведением Джона, но и тем, что от юноши несло спиртным. Охваченный естественным в таком случае смущением, Бевингтон поспешил домой. Он служит у меня уже больше двадцати лет, и сообщать мне об этом печальном инциденте, как я с удовольствием отметил, ему было крайне неприятно. Но он посчитал необходимым сделать это в интересах фирмы. Я заверил его, что поступил он правильно.

Холмс слушал его, сложив кончики пальцев и устремив взгляд в потолок.

— Ваш партнер имеет слабость к женскому полу?

— Напротив. В этом смысле он вел себя вполне пристойно. Он помолвлен с прелестной девушкой, дочерью дипломата. Сейчас она в Индии с отцом и пробудет там еще месяца полтора. Мне всегда казалось, что Джон предан ей и только ей одной.

— Вы обсудили с ним то, что узнали от Бевингтона?

— Незамедлительно. Он возмутился и с ходу стал все отрицать. Сказал, что я обижаю его, что Бевингтон старый осел, что он слеп и, должно быть, обознался. Честно говоря, я, быть может, и поверил бы ему, если б не два обстоятельства. Во-первых, Бевингтон, хоть и не молод, но не слеп и вовсе не осел. А во-вторых, на следующий день ко мне пожаловал сам Хью Абергавенни.

Холмс подался вперед:

— И с чем же он к вам пожаловал?

— Как и Бевингтон, он был смущен необходимостью говорить со мной, но понимал, что другого выхода у него нет. Раньше мне не доводилось с ним встречаться. Я считал, что братья не очень близки друг с другом. Хью сказал мне, что знает, как страдает Джон оттого, что вынужден оставаться в тени знаменитого брата, знает о его ревности, такой естественной в подобных обстоятельствах.

— Тут я с вами соглашусь, — прервал его Холмс. — У меня тоже есть брат, старший и очень талантливый. Я всегда смотрел на него снизу вверх, как на оракула. Но продолжим. Что же сказала вам знаменитость?

— Он сказал, что пытается в последнее время наладить отношения с Джоном. Два года назад он обещал это матери у ее смертного одра и чувствует угрызения совести, оттого что не сумел пока выполнить обещание. Ему стало известно о том, что Джон мечтает стать писателем, и он пытался ему помочь и поддержать его на этом пути, но безрезультатно. Я так понимаю, что он по доброте душевной предложил брату прочитать рукопись, над которой тот работал, надеясь, что сможет убедить своего литературного агента взять эту рукопись для печати. Но, к сожалению, произведение оказалось никудышным — дешевая, грубая поделка. На следующей встрече с братом Хью попытался высказать ему конструктивные замечания, но Джон был просто убит критикой. Он тешил себя надеждой когда-нибудь опубликовать собственную книгу и сказал, что если Хью прав и мнение его справедливо, то жить больше ему незачем. И добавил, что склоняется к самоубийству. — Доулинг покачал головой и вздохнул: — Юриспруденция исключает эмоции, мистер Холмс, и я был опечален, узнав, как неадекватно воспринял Джон критику. В который раз я усомнился в трезвости его рассудка.

— Будучи опытным юристом, — заметил Холмс, — вы должны признать, что в запальчивости мы нередко произносим слова, о которых потом сожалеем. Однако, поскольку Хью Абергавенни передал вам эти слова брата, полагаю, что он отнесся к ним со всей серьезностью.

— Вы правы, мистер Холмс. Хью рассказал мне, что вот уже несколько лет, как брат его подвержен приступам депрессии, средством избавления от которых он выбрал бутылку, что лишь усугубило положение. Особенно обеспокоило его то, что Джон находился в запое до их встречи и пришел к нему уже пьяным. Более того, он еще и пригрозил ему, сказав: «Если ты и вправду такого мнения о моей книге, то мне впору бултыхнуться в Темзу, и пропади все пропадом!» С этими словами Джон резко развернулся и ушел, Хью же так встревожился, что пошел за ним следом, держась на некотором расстоянии. Когда брат завернул в местный кабачок, Хью остался снаружи и поджидал его. Потом хозяин вышвырнул Джона на улицу, а Хью подозвал кэб и попросил доставить брата домой в целости и сохранности.

— А на работу наутро Джон пришел как ни в чем не бывало?

— Да. У него была назначена встреча в суде. Я опять-таки обратил внимание на его мутные глаза. А он признался, что виделся с братом и, возможно, выпил лишнего.

— Сообщили ли вы ему о разговоре с Хью Абергавенни?

— Нет. Хью, видите ли, счел, что только мое мнение Джон воспримет уважительно. Учитывая сложность их взаимоотношений, Хью полагал, что не имеет возможности благотворно повлиять на брата, чья судьба так взволновала его. Он просил меня не говорить Джону о нашей беседе, но зорко за ним следить, дабы он не подверг опасности свою жизнь.

— И вы следили?

— Насколько мог, мистер Холмс. Несмотря на все случившееся, я сохранил теплые чувства к этому юноше, и меня ужасала мысль, что он может лишить себя жизни.