Лихой гимназист (СИ) - "Amazerak"

Вспышка боли. Дыхание перехватило, и Алексей согнулся пополам. Благородства от этих низких людей ждать не стоило — он понял это слишком поздно.

— Думал, я с тобой, как с благородным сражаться буду? — Гуссаковский сплюнул. — Да с тобой, фетюк, даже свинья на дуэли драться побрезгует. — Пойдёмте, господа.

Остальные двое рассмеялись, и компания, выкинув сигареты, направилась к служебному входу.

Алексей лежал в снегу, фуражка его слетела с головы и валялась рядом, как и книга, выпавшая из рук. Обида подкатывала к горлу комом, на глаза наворачивались слёзы — то ли от боли физической, то ли от боли душевной, вызванной ужасным оскорблением. По всему выходило, что с Алексеем даже на дуэли драться считают зазорным. И всё из-за нелепого лживого слуха, расползшегося по гимназии.

Обида быстро переросла в злость. Пересилив боль, Алексей поднялся и побежал за троицей. Он схватил за плечо здоровяка Гуссаковского, резко дёрнув, развернул к себе и с размаху двинул ему кулаком в лицо.

Руку пронзила боль. Прежде Алексею не приходилось драться на кулаках. И всё же удар оказался достаточно сильный, чтобы Гуссаковский уселся в снег. Алексей кинулся на обидчика, но остальные двое парней схватили его, оттащили и повалили на дорогу. Несколько пинков ногами по рёбрам — перед глазами поползли круги.

— Вот и лежи тут, — сказал кто-то.

Но Алексей не послушался. Он поднялся и кинулся на Сидоровского, пытаясь достать того кулаками. Кажется, даже получилось, но удар в подбородок опрокинул Алексея в снег. Алексей выплюнул кровь. Ярость, которая охватила его, была чем-то новым, неведомым. Он никогда прежде не испытывал такого чувства, а теперь даже боль отошла на второй план. В голове стоял звон, перед глазами — пелена. Алексей вскочил и бросился на того, кто находился ближе всех, но в следующий миг обнаружил себя лежащим лицом в снегу.

— Да угомонись ты, выродок! — воскликнул один из гимназистов, и на спину обрушился удар такой силы, что Алексей закричал.

— И зачем ты это сделал? — раздался откуда-то недовольный голос Гуссаковского. — А если родственники его в суд подадут? Хочешь в солдаты пойти?

— Дык этот шаврик — бешеный какой-то, не угомонился б иначе, — ответил другой голос, принадлежавший, кажется, Сидоровскому. — Я ж его легонько приложил.

— Легонько — не легонько, а заклинаниями бить не надо было. Почему опять без блямбы ходишь? Поймает надзиратель — в карцере заночуешь, — заскрипел снег под ногами, и пред лицом Алексея возникла обожжённая харя Гуссаковского. — А ты, если донесёшь кому, найдём и поломаем. Уяснил мои слова?

Алексей ничего не ответил, перед глазами всё плыло, а голова не соображала.

— Так, господа, давайте оттащим его подальше отсюда, — это было последнее, что он услышал.

Глава 1

В ушах стоял звук пистолетных выстрелов. После каждого из них тело обжигала боль. Её отблески до сих пор звенели в моей голове, хотя самой боли я уже не чувствовал. Стоило упасть на тротуар, как она исчезла вместе со всем окружающим миром.

Абсолютная тишина окутала меня, я падал в пустоту, в бесконечность, которая поглощала моё естество. Никакого света в конце тоннеля — только мрак вокруг, бессмысленный и вязкий.

Не знаю, долго ли продолжался этот полёт, но в какой-то момент пришло осознание, что я никуда больше не падаю. Спиной я ощущал дощатый пол. Приземление произошло совершенно незаметно. Тут же явилось новое осознания: боли нет, несмотря на то, что мне в спину разрядили целую обойму.

Открыл глаза. Я находился в помещении, залитом тусклым дневным светом. Надо мной — потолок, на потолке — старинная лампа с матовым полукруглым плафоном. Несколько секунд я созерцал эту картину, которая, прямо скажем, сильно разнилась со всевозможными представлениями о загробной жизни, слышанными мной прежде.

Я умер? Меня спасли? Где я? На больницу не похоже, на морг или тюрьму — подавно. Что, чёрт возьми, происходит? Судя по всему, меня притащили в какой-то дом и кинули на полу. Но тогда почему не чувствую боли от пулевых ранений?

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})

Мысль встать с пола пришла не сразу, но когда это случилось, я тут же попытался это сделать. Попытка оказалась неудачной. Руки и ноги функционировали нормально, вот только они почти не слушались команд головного мозга, и вместо того, чтобы привычным движением перевернуться и подняться, я нелепо раскорячился и шлёпнулся пузом на пол, чуть не разбив нос. Моё тело было… неудобным — только так я мог определить это ощущение.

Вторая попытка оказалась успешнее. Я кое-как усадил своё неудобное тело на пол и осмотреться вокруг.

Интерьер комнаты, в которой я находился, выглядел весьма старомодно, а мебель казалась антиквариатом века из девятнадцатого — словно в каком-нибудь музее. Нос щекотал запах жжёной древесины.

В комнате имелось окно и две двустворчатые двери, ведущие в разные стороны. Обе были закрыты. Самый дальний от меня угол был скошен и обложен белой керамической плиткой. Стальная заслонка говорила о том, что это сооружение — печь. От неё-то и тянуло дымом. По нижней части стен тянулась отделка деревянными панелями, верхняя половина была оклеена полосатыми обоями, имеющими мягкий зелёный оттенок.

Возле окна стоял массивный письменный стол с резными ножками, на нём располагались перо на подставке, чернильница, пресс-папье и стопка книг, на краю — светильник с абажуром и стальным резервуаром, напоминающим ёмкость для керосина. На потолке оказалась не одна люстра, а целых три и все они, судя по наличию такого же резервуара, работали то ли на масле, то ли на керосине. За спиной находился невысокий книжный шкаф с застеклёнными дверцами и воздвигшимся на нём глобусом. Одна из книг — увесистый том в черном кожаном переплёте — валялась на полу.

Помимо книжного тут имелся так же платяной шкаф — повыше и с глухими дверцами, обрамлёнными резным узором, и кресло с изогнутыми ножками.

Рядом со мной оказался агрегат, напоминающий инвалидную коляску. Судя по всему, это она и была, вот только выглядела не совсем обычно: за спинкой располагался небольшой резервуар, от него вели трубки к механизму с шатунами на задних колёсах. Кресло имело два рычага. Каталка эта сильно выбивался из массы пусть старых, но, в общем-то, довольно стандартных вещей.

Ухватившись за подлокотник кресла-каталки, что опять же получилось не с первого раза, я поднялся. Осмотрев своё тело, пулевых ранений не нашёл, зато обнаружил странный факт: тело изменилось, конечности стали длиннее и тоньше, а кожа — глаже.

При мысли о том, что тело это — не моё, бросило в пот. Что это значит? Жертвой какого чудовищного эксперимента я стал? Мысли метались в голове бешеным галопом. Вспоминались какие-то фильмы, истории из жизни, кем-то когда-то рассказанные, но ничего из этого не могло прояснить сложившуюся ситуацию. Паника на несколько секунд овладела мной, но я постарался взять себя в руки. Главное, жив-здоров, с остальным разберёмся по ходу дела.

Одежда моя тоже была старомодной: бежевые брюки на подтяжках, белая рубаха, светлый жилет, украшенный узорами, какое-то подобие галстука.

Над рукомойником, примостившимся возле одной из дверей, заметил зеркальце, и подошёл к нему. Каждый шаг давался с трудом, и чтобы не упасть, я держался вначале за шкаф, потом за стену.

И вот, наконец, я узрел свою морду лица. Из зеркала на меня таращился какой-то темноволосый юноша со смазливой физиономией. Он был высок и бледен, однако имелась в его облике странная деталь: его тело окутывал лёгкий дымок, а глаза и вовсе заволокла чёрная пелена.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})

— Вот же срань, — вполголоса прокомментировал я увиденное. Изумлению моему не было предела.

Башка кружилась, пришлось сесть на стул. Ну что за хрень, думал я, подперев рукой голову. Всякое в жизни случается, но такое…

Мой взгляд снова упал на книгу, валяющуюся на полу. Я поднял её, прочитал название: «Руководство N 4 по владению чарами тёмной стихии». Пролистал страницы. Книга была написана частично на незнакомом языке, буквы которого напоминали руны, частично — на русском дореволюционного образца с «ятями» и твёрдыми знаками в конце слов.