Портрет убийцы - Фил Уитейкер

Простыни на той стороне кровати, где спал Пол, были смяты, кроватка Холли пуста, а в прихожей на полу лежала записка. Пол надеялся, что я в порядке: не надо беспокоиться по поводу работы, так как меня там не ждут, а он ушел рано и по дороге домой заедет в детский садик. Я не заметила ни его с Холли приезда, ни отъезда. Я еще ни разу за весь год существования Холли не пропустила ее завтрака, всегда готовила ее к предстоящему дню. Мне следовало быть благодарной Полу. А вместо этого я испытала удушающее чувство вины, какое всегда накатывало на меня, когда я считала себя не идеальной матерью. Я покачала головой, злясь на себя. Мой отравленный алкоголем мозг дал о себе знать резкой болью. Сбросив халат, я заперлась в душе, закрыла глаза и стояла под горячей водой, пока боль не начала отступать.

Рэю Артуру пришло письмо, заказное. На другой день после смерти папы я с помощью компьютера отправила формальное извещение всем неизвестным мне адресатам в папиной книжке. Ручеек полученных мной соболезнований высох через неделю. Многие месяцы спустя пришла открытка с поздравлением на Рождество. На ней было два штемпеля — один из Лондона для пересылки, другой — частично затертый, но, безусловно, из Ноттингема, где папа жил и работал в молодости. Я долго ждала, пока Холли разглядывала открытку, а голова наливалась тяжестью. Наконец Холли отдала мне открытку. «Да!» Сцена рождения Христа из коллекции Королевской академии. На обороте надпись, сделанная чернилами тем же почерком, что и на конверте: «Рэю — Счастливого Рождества. Диклен (Барр)».

Я вытащила черную книжечку папы из ящика стола и просмотрела все записи на «Д» и «Б». Я никого не пропустила. Адреса отправителя открытки там не было. Я взяла конверт и начала засовывать в него открытку. Что-то мешало. Я провела пальцем внутри и извлекла листик бумаги. Холли захныкала.

— Минутку, куколка.

Хныканье перешло в плач. Я вспомнила — слишком поздно, — что это ее обязанность извлекать бумаги из конвертов.

— Пол!

Он появился на пороге, еще не вполне проснувшийся, в трусах.

— Можешь ее взять?

Он секунду смотрел на меня, а потом пересек комнату и понес девочку на кухню.

— Пошли, Тигренок, не будем нарушать мамин покой.

Бумага с одной стороны была прострочена дырочками. На листке карандашом были нарисованы мужчина, женщина и ребенок, сидящие на покрытом травой откосе. Наверху откоса — домик, и там, где плитки обвалились, видны стропила. Женщина сидела сбоку. Она обхватила себя руками, и создавалось впечатление, что ей холодно. Между ней и остальными торчала гигантская поганка. На ней было что-то нарисовано — не разберешь. По другую сторону сидел мужчина, держа на коленях ребенка.

Лица были очень похожи — поразительно похожи. Даже если бы этого не было, и позы, и фон, на котором изображены люди, — все было довольно знакомым, и я тотчас узнала фотографию, с которой был сделан рисунок. Она стояла на камине у папы, сколько я себя помню. Женщина — это моя мать. Не думаю, чтобы ей было холодно, — по-моему, она всегда была такой. Вместо гигантской поганки там находилось древнее каменное сиденье, а на нем — игрушечный заяц по прозвищу Снеговик. В домике же за много лет до того, как была сделана эта фотография, родился мой отец. Мужчина с ребенком и был моим отцом. А ребенок, сидевший с мужчиной, — это я.

Прежде чем я начну рассказывать, ты должна учесть: это происходило давно. Речь идет о трех десятилетиях — Бог ты мой, это же полжизни. Мир был совсем другим — о нем нельзя судить по сегодняшним меркам. Сколь о многом я за эти месяцы пожалел. Сожаления наваливаются на меня, как разбойники в ночи со своими свинцовыми дубинками и ножами. Они крутятся и крутятся у меня в голове — даже виски неспособно их прогнать. А я все твержу себе: «Поверни я время вспять, я бы поступил иначе». И сам же отвечаю себе: «Вот как, поступал бы иначе, да?» И я знаю, что не поступил бы. Вернись я в тот мир, когда мне было на тридцать лет меньше, я делал бы все до последнего так, как делал впервые.

Мир был таким же бестолковым, в каком мы живем сейчас, только он таким тогда не казался. Может, потому, что я был молод. Я приближался к тридцати и могу по-прежнему сказать, что был на правильном пути. На правильном пути к чему? Ну в общем, на правильном. У меня были надежды и мечты. Все то, что в конечном счете так и не осуществилось. То, что выцвело и рассыпалось и разлетелось в прах и что ветер вбил в землю. Провалы и потери, компромиссы, виноват — не виноват, — все это в конечном счете подготовило меня к жизни. Но к такой жизни, какой я не думал жить.

Я не был дураком. Как и твой отец. Неведение Рэя, если дело было в этом, во многом объясняет, почему мы о чем-то умалчивали. Я уверен, что прав. В ту пору столько было всяких табу. Вот, например, помню — было это до того, как я уехал из Ливерпуля в художественную школу, — однажды днем к нашему дому подошла приятельница мамы, миссис Каррагер. Я открыл дверь на ее стук и, помню, заулыбался и хотел сказать: «Здравствуйте», восприняв ее появление как приятный сюрприз. Но лицо у нее было серьезное, насупленное. Она не ответила мне улыбкой, не вошла, когда я отступил от двери, только спросила сухим тоном, дома ли мама. Я стоял в передней, пока они разговаривали, держась в тени, потрясенный серьезностью момента. Речь шла об их общей приятельнице, женщине с тремя детьми, которые все были младше меня. Она умерла. Эти слова повисли в воздухе, прошла целая эпоха, прежде чем они исчезли. Мама не реагировала — она стояла замерев. Потом спросила, что произошло. Миссис Каррагер взглянула на меня, слегка кивнула. Меня отослали. Я ничего не сказал, просто стал подниматься по лестнице. Но я все же услышал немыслимое слово, произнесенное шепотом, со свистом. Рак. Словно это было нечто скандальное. Словно умершая женщина оказалась не такой, как они.

Это всего лишь пример, но, возможно, он поможет тебе кое-что понять. Твой отец не был глуп и не был испорчен. Просто он жил в определенном мире, в определенных понятиях, среди тяжелой мебели и свеженаклеенных обоев. Да и ковры, и коврики, и линолеум были в шишках, и по ним было трудно ходить — столько всякого дерьма скрывалось под ними. Но люди старались держать равновесие, никто ничего не говорил, все мы делали вид, актерствовали — верили, — что пол под нашими ногами ровный, и удобный, и гладкий.

Не знаю, поедешь ли ты еще в Ноттингем. Возможно, поедешь, когда твоя дочь станет старше, когда сама ты дальше продвинешься по жизни. Я, возможно, буду уже давно мертв. И даже если буду жив, ты не заедешь повидаться со мной — особенно после нашей последней встречи, после того как я повел себя с тобой. За что приношу извинения. Не мог я ответить на твои вопросы. Тогда — не мог. Возможно, когда я расскажу свою историю, ты меня поймешь.

Ты решила тогда посетить те места, где жил твой отец, — так ты мне сказала, даже если это не было целиком правдой. Ты была смущена, не стала объяснять причину своего поступка, точно боялась, что я сочту тебя не совсем нормальной. Могла не волноваться. Я понимаю, какой притягательной силой может обладать география, архитектура. Каждая улица в этом городе, каждое здание, каждый переулок, каждый парк и площадка для игр таят в себе истории, которые взывают о том, чтобы их рассказали. Но нужен гид, кто-то, кто показал бы все. Кто-то, кто может пошептаться с духами, населяющими эти кирпичи и цемент, эту траву и деревья.

Если ты когда-либо вернешься, позволь сказать тебе, что следует посмотреть. Шагая по городу, постарайся представить себе тот Ноттингем, в котором мы жили. Я не хочу тебя обременять. Расскажу ли я тебе все или нет, имена Хантер и Скэнлон скоро станут тебе до боли знакомыми. Единственное утешение — ты должна услышать правду от человека, который там был. Порой у тебя, возможно, возникнут сомнения в моем рассказе, ты поставишь под вопрос мои побуждения. Не надо этого делать. Я рассказываю здесь все, как на исповеди, и у меня нет причины лгать. Я уже давно забыл то, как твой отец поступил со мной.

— Следствие по данному делу было начато тридцатого октября и затем перенесено. Прежде чем начать заседание, я должен объяснить членам жюри один-два процедурных момента. Во-первых, ваше присутствие здесь не должно означать, что это суд. Никто не обвиняется в преступлении, мы собрались здесь, просто чтобы установить в меру наших сил обстоятельства, касающиеся смерти Рэймонда Джона Артура. Обычно я сам выношу вердикт. Однако в тех случаях, когда могут возникнуть важные последствия, я имею право назначить присяжных, чтобы они сделали это вместо меня. Так я и поступил. Ваша задача — рассмотреть доказательства. В процессе этого вы можете осознать последствия, какие может иметь ваш вердикт. Я должен просить вас отмести эти соображения. Ваши выводы должны быть основаны исключительно на доказательствах, и никакие другие соображения не должны на них влиять.