Драконы - Джонатан Стрэн

Сначала я ощутил лишь горечь блюда и подумал, не мистификация ли вся его слава, или же мне, как единственному наивному бледнолицему новичку в комнате, предложили миску разогретого в микроволновке робитуссина.[52] Но внезапно мне открылось, что горечь супа — это своего рода покров или фильтр, сквозь который можно наслаждаться истинным вкусом, слишком ошеломляющим, чтобы воспринимать его напрямую… нечто вроде темных очков, которые надеваешь, глядя на солнце. Что же до самого вкуса — его действительно невозможно описать. Поначалу я решил, что ем один из вариантов всем известных акульих плавников, возможно замаринованных в каком-то старом вине. Но суп содержал и едва уловимый привкус китайского деликатеса — ласточкиных гнезд, которые, как известно, селящиеся среди скал птахи лепят с помощью собственной слюны. Еще я ощутил холодок в конечностях и суставах, этакое покалывание, знакомое тем, кто пробовал фугу — изворотливую и дорогостоящую японскую рыбу, которая, будучи неправильно приготовленной, в считаные минуты вызывает паралич и смерть. Вкус супа напоминал все эти блюда — и ни одно из них, и я обнаружил, что впервые в жизни мой острый язык смущен, озадачен и поставлен в тупик. Я осведомился у симпатичной длинноволосой официантки в чонсаме, не может ли она ответить мне на несколько вопросов, касающихся блюда; она сказала: „Конечно, если только мне не придется называть какие-либо ингредиенты, ибо рецепт супа — древний фамильный секрет“. Она говорила на таком старомодном и грамматически замысловатом тайском, словно никогда не смотрела телевизор, не слушала поп-музыку, не проводила время ни в одной из бесчисленных городских кофеен. Заметив мое удивление, девушка перешла на английский: „Видите ли, тайский не мой родной язык; мне гораздо проще изъясняться по-английски“.

— Беркли? — поинтересовался я, уловив в ее речи намек на северокалифорнийский акцент.

Она широко улыбнулась:

— Вообще-то, Санта-Крус. Встреча еще с одним американцем для меня большая радость; с тех пор как я вернулась из колледжа, меня не выпускают из дому.

— Так ты гражданка США?

— У меня двойное гражданство. Но мои прапрадед и прапрабабка — люди сорок девятого года. Ну, из тех китайцев, кто пережил золотую лихорадку в Калифорнии в тысяча восемьсот сорок девятом. Меня зовут Джанис Лим. Или Лэм, или Лин, как вам больше нравится.

— Тогда скажи, — попросил я, — если уж не можешь открыть, что положено в суп… почему вы готовите его только по средам?

— Среда по-тайски „Ван Пхутгх“… день Будды. Мои предки считали, что плоть дракона следует подавать лишь в день недели, посвященный Великому Будде, когда мы можем размышлять над преходящей природой нашего существования».

Здесь надо бы пояснить, что я, ваш скромный рассказчик, — та самая женщина с длинными волосами и в чонсаме и что Боб Холидей в своей статье несколько преувеличил мое очарование. Что касается его самого, тут преувеличить трудно. Боб — оч-ч-чень крупный человек; благодаря своему пузу он заработал в кругу тайских друзей прозвище Слон. Он интеллектуал; он говорит на венгерском и камбоджийском так же хорошо, как и по-тайски, а перед завтраком слушает «Лулу» и «Воццека».[53] Чтобы расслабиться, он читает Умберто Эко, и отнюдь не романы, а академические труды Эко по семиотике. Боб бешеный агорафоб и смывается с вечеринки, едва там собирается больше десятка людей. Его друзья без устали сплетничают и гадают о его сексуальной жизни, но, кажется, таковая у него отсутствует напрочь.

Поскольку он был единственным американцем, отыскавшим дорогу в «Кафе „Радуга“» с тех пор, как я вернулась в Таиланд из Калифорнии, и поскольку мой отец (моя мать умерла, едва подарив мне жизнь) счел его достаточно безобидным, случилось так, что я стала проводить с Бобом довольно много времени, свободного от работы в ресторане. Тетушка Лин-Лин, не знающая ни слова ни по-тайски, ни по-английски, выступила в роли официальной компаньонки: если мы, например, заходили спокойно выпить по чашечке кофе в «Реджент»,[54] она всегда возникала в паре столиков от нас, потягивая из стакана хризантемовый чай.

Именно Боб показал мне, что такое Бангкок на самом деле. Понимаете, я дожила до восемнадцати, не высовывая и носа из фамильного дома. Английскому меня учил приходящий репетитор. Один час в день мы смотрели телевизор — новости; так я знакомилась с тайским. Мой отец одержим вопросом чистоты родовой крови; он никогда не пользовался нашей недешево доставшейся, пожалованной королем тайской фамилией Сунша-рапорнсуншорнпанич, добившись права подписывать все документы как Се Лим, словно и не было Великой Интеграции китайцев, и наш народ по-прежнему нация внутри нации и по-прежнему верен обширному и далекому Срединному царству. Дивным новым миром была для меня Калифорния, а на долю Боба выпала участь продемонстрировать мне, что еще более дивный мир всю мою жизнь лежал у моего порога.

Бангкоки в бангкоках. Да-да, на ум тут же приходит очаровательно банальная метафора о китайских коробочках. Тихие дворцы с павильонами, выходящими на отражающие небеса пруды. Галереи постмодернистского искусства. Кофейни в японском стиле, с дынным мороженым и маленькими, на одну персону, пиццами с креветками. Безобразные лотки с лапшой под легкими навесами над открытыми сточными коллекторами; космически прекрасные французские кондитерские и итальянские мороженицы. Боб знал их все и с радостью делился этими маленькими секретами, хотя тетушка Лин-Лин вечно околачивалась поблизости. Спустя некоторое время мне показалось, что теперь моя очередь открыть какие-нибудь тайны, так что однажды воскресным днем, бездельничая в кафе с видом на атриум торгового центра Сого, я решила рассказать Бобу величайший из всех секретов.

— Ты действительно хочешь знать, — начала я, — почему мы готовим суп из драконьего плавника только по средам?

— Да, — ответил он, — и обещаю, что не стану этого печатать.

— Видишь ли, — сказала я, — для регенерации ткани требуется как раз неделя.

Ровно столько, ни больше ни меньше, я могла сказать, не выложив при этом всю подноготную. Дракон пребывал в нашей семье со времен династии Мин, когда мой пра-пра-пра-и-так-много-раз-дядюшка, евнух, императорский посредник в торговле между Пекином и Сиамским королевством Аюттхая,[55] обманом заставил его следовать за своей джонкой по реке Чао-Прая, и заточил его близ узких каналов у маленькой деревни, ставшей впоследствии Бангкоком, Городом ангелов, Резиденцией Вишну, Великой столицей девяти драгоценностей и так далее, и так далее (загляните в Книгу рекордов Гиннесса и узнаете полное название нашего города), который его обитатели ласково называют просто Городом ангелов и так далее. А все потому, что дракон открыл моему многократно-прадяде, что кажущееся неуязвимым Королевство Аюттхая однажды будет захвачено королем Пегу и столица Сиама переместится сюда, в непритязательную деревеньку в дельте Чао-Прая. Дракон рассказал ему это, потому что, как всем известно, смертельно раненный дракон, должным образом подчиненный, обязан правдиво ответить на три вопроса. Два других вопроса мой многократно-пра-дядя истратил, выясняя, удастся ли ему когда-нибудь восстановить свое мужское достоинство и испытать оргазм; на это дракон лишь расхохотался, и смех его вызвал небольшое землетрясение, разрушившее летний дворец лорда Кейкендаала, голландца, женатого на представительнице низшей ступени сиамской аристократии, что косвенным образом отложило «опиумную войну» тысяча шестьсот семьдесят седьмого года почти на двести лет,[56] — факт, естественно, не занесенный в исторические книги, но передающийся в нашей семье из поколения в поколение.