Тайны Парижа - Понсон Террайль

– Ну, что же, что же? – нетерпеливо спросила она его. Этот бывший Дон-Жуан, циник и насмешник д'Асти, каким мы знали его прежде, сильно переменился к лучшему с тех пор, как полюбил свою жену. Она была так удручена, так печальна, он услыхал столько страданий в звуках ее голоса, что почувствовал к ней жалость.

– Ваш протеже, – мягко сказал он ей, – довольно сносно владеет шпагой.

– О, вы обманываете меня! – воскликнула она. – Я вижу это по вашим глазам.

Порыв ревности задушил жалость в сердце графа.

– Это правда, – резко ответил он, – господин Арман Леон совершенно не умеет драться. Он едва знает простейшие приемы фехтования…

Графиня вскрикнула от ужаса и пошатнулась.

– А! – воскликнул граф д'Асти в порыве внезапной злобы. – Вы выказываете к этому молодому человеку больше, нежели простое участие, больше, нежели простую симпатию. Графиня вздрогнула при этих словах и вышла из оцепенения, которое начало овладевать ею.

– Что же это? – спросила она.

– Это любовь.

– Вы лжете, милостивый государь! – воскликнула она, гордо выпрямившись.

В эту минуту она была совершенно искренна. Ей казалось, что она совершенно не любит Армана.

– Сударыня, – продолжал граф вне себя от бешенства, – вы имеете право не любить меня, питать ко мне полное презрение, но вы носите мое имя, не забывайте этого… И если, – продолжал он тоном долго сдерживаемого гнева, – если вы имеете право не любить меня, то в то же самое время вы не имеете никакого права любить другого.

Гордая Маргарита де Пон была возмущена. Она указала мужу на дверь.

– Вы негодяй! – сказала она. – Уходите прочь!

Граф вышел, побежденный, уничтоженный негодованием жены. Но как только он вышел за дверь, сердце графини озарилось каким-то новым светом. Она упала на колени.

– О, Боже мой! – прошептала она. – Он прав, я люблю этого человека…

Графиня пережила ужасную бессонную ночь, полную тревог. Когда настало утро, она все еще сидела, закрыв лицо руками, у окна, которое выходило в ее сад и в сад майора Арлева. Дом майора, как известно, был окружен тенистыми деревьями, которые образовывали открытую площадку, усыпанную песком. Графине представилось, когда ее блуждающий взгляд с каким-то испугом остановился на ней, что тут, в этом самом месте, он возьмет в руки шпагу и, быть может… быть может, бездыханный упадет навзничь. Она услыхала, как кто-то спускается по лестнице, и узнала шаги мужа. Тогда она быстро повернулась к часам и вздрогнула: было пять часов без нескольких минут. Роковая минута настала.

Действительно, немного спустя она услыхала, как ворота сада отворились и опять захлопнулись; потом раздался звон колокольчика, возвестивший о прибытии маркиза делла Пиомбины и его секундантов. С этой минуты Маргарита де Пон точно застыла: кровь остановилась в ее жилах, сердце перестало биться и на висках выступил пот. Устремив глаза на песчаную площадку, она ждала.

Вскоре в саду послышались шаги; показался один человек, за ним другой и, наконец, третий. Это были Арман со своими спутниками – графом и майором.

Тогда, ни на минуту не теряя их из виду, молодая женщина опустилась на колени и начала горячо молиться…

Маркиз и его два секунданта тоже явились, и графиня, сложенные руки которой судорожно сжались, а волосы от ужаса встали дыбом, увидала, как все шестеро раскланиваются друг с другом, как маркиз и Арман снимают сюртуки, берут шпаги из рук секундантов, становятся в позицию и скрещивают шпаги.

Следующие три секунды показались графине целой вечностью. Она видела, как блещут шпаги в лучах восходящего солнца, услыхала звук стали. Арман отступил, опустил оружие, уронил его, пошатнулся и упал.

Когда молодой человек падал, графиня вскрикнула и схватилась рукой за сердце, как будто шпага маркиза пронзила его в ту же минуту, когда она коснулась Армана.

V

Несколько часов спустя граф д'Асти, недоумевая, почему он так долго не видит жены, и взволнованный каким-то необъяснимым предчувствием, вошел в ее комнату. Она лежала на полу перед раскрытым окном. Стиснутые зубы, полная неподвижность ее тела, полураскрытый мертвенный взгляд не на шутку испугали графа. Ему пришло в голову, что жена его умерла. Не вскрикнув, не позвав никого на помощь, он поднял графиню и на руках отнес ее на кровать. Там он приложил руку к ее сердцу и удостоверился, что оно еще бьется.

Маленький дорожный саквояж лежал на столе. Он открыл его, вынул флакон с уксусом, смочил платок и поднес его к носу молодой женщины, не переставая все время растирать ей виски. Графиня открыла глаза и мало-помалу пришла в себя. Граф д'Асти был спокоен, холоден, почти мрачен. Он смотрел на жену и молчал.

– Где я? – спросила наконец графиня.

– У себя, сударыня! – ответил граф.

– Что случилось?

Принужденная насмешливая улыбка, улыбка отчаявшегося человека, который хочет порисоваться своим отчаянием, показалась на губах графа.

– Право, я затрудняюсь вам объяснить это, – сказал он. – Я знаю только, что нашел вас вот тут…

И он пальцем указал на окно.

– Вы лежали в обмороке перед окном, и оно было открыто.

– Ах! – проговорила она, вдруг вспомнив все случившееся. – Теперь я припоминаю: я почувствовала себя дурно ночью, встала, добралась до окна, отворила его, но силы мне изменили.

– Держу пари, – многозначительно заметил граф, – что это случилось с вами около пяти часов утра.

Эти слова оказали потрясающее действие на Маргариту де Пон. Разве они не являлись обвинением? Разве граф не хотел ими сказать: «Вы потеряли сознание в ту минуту, когда Арман, которого вы любите, упал, пораженный ударом шпаги»?

К счастью для графини, женщины всегда сохраняют удивительное присутствие духа и приобретают неожиданное хладнокровие в самые опасные минуты жизни.

Еще накануне, пока графиня д'Асти сама еще не знала тайны своего сердца, граф был для нее презренным существом, которому она не была обязана давать ни малейшего отчета в своих поступках, которого она имела право прогнать от себя, если бы он забылся. Но в эту минуту – увы! – она ясно чувствовала, что любит Армана, и граф неожиданно возвысился в ее глазах. Он снова приобрел над нею, в ее глазах, все права мужа, и его образ встал перед нею как образ судьи и обличителя.

И она снова сделалась женщиной, то есть коварной и сильной в искусстве лжи, и как ни была ужасна та боль, которую она испытывала при мысли о смерти Армана, у нее хватило силы притвориться равнодушной и ответить просто:

– Право, не знаю, было ли четыре или пять часов, может быть, даже шесть…

– А… вы… не знаете?..

И на губах графа показалась нехорошая улыбка.