Оборотный город - Андрей Олегович Белянин

— Хочу курицу в ресторане. А она меня не хочет. И чё делать?

— Вчерась мужа душила. Сёдня он меня. Завтра опять я его буду, а опосля его очередь душить. Но вообще-то энто у нас любовь такая. Мы ж нормальные, правда?

Наверное, битый час я отвечал на всё возрастающий вал вопросов. Не задумываясь, не пытаясь угодить, не льстя и, самое обидное, никому не отказывая. Поскольку оправдания мне не было: чем чёрт хуже ведьмы, что я ей ответил, а ему нет? Да по большому счёту и ничем, кроме рогов и хвоста, стало быть, обязан отдуваться. Пока добежал до нечистого храма на площади, у меня практически язык не ворочался. Но зато никто не пытался скалить на меня зубы! Вот целовали в благодарность многие. Сначала дамы, а потом и мужики во вкус вошли…

— Отец Григорий, к вам можно? — Я почти кубарем влетел в двери нечистого храма, мокрый и обслюнявленный, как котёнок, которого выплюнул незлобный волкодав.

— Захады, сын мой, — не оборачиваясь, тихо откликнулся грузинский батюшка. — Ты помолиться или выпить?

— А если совместить? — попробовал отшутиться я, быстро задвигая стальной засов под разочарованный вой с той стороны.

Надеюсь, свою же церковь они штурмовать не будут, пробовали уже разок, да мы с Монькой и Шлёмкой лихо отстрелялись. Нас тогда даже пушкой взять не смогли, куда уж сегодняшним энтузиастам-кровопийцам рыпаться. Храм Люцифера — не гранит науки, его грызть бессмысленно, потом остаток жизни только и будешь что овсяную кашу беззубым ртом шамкать. Выдохнув и слегка подуспокоившись, я наконец-то обратил внимание на странное поведение отца настоятеля. Старый горбоносый кавказский вурдалак сидел, скрючившись, на алтарной плите, словно бы у него болел живот. Ко мне так и не оборачивался, отвечал невнятно, тусклым голосом, так что в моём большом сердце невольно аукнулась жалость…

— Ты захады, дарагой. Вино в углу, лаваш есть, кинзы немного. Мой дом — твой дом…

— Отец Григорий, вы в порядке?

— Чито-грито, чито-маргарито, гей, — попробовал бодренько пропеть он, но замешкался в конце.

О чём песня, я спрашивать не стал, потому как слово «гей» слышал от Катеньки и прекрасно знаю, что оно значит. Да и кто я такой, чтоб упрекать священника нечистого храма в таких пристрастиях, как геи под «Маргариту»? У них же здесь всё не как у людей, им, поди, и содомский грех как нам тульский пряник…

— Я тут мимо пробегал. Хотел к Хозяйке с деловым визитом напроситься, но по пути нарвался на каких-то извращенцев. Вы не в курсе, отчего у вас молодёжь на улицах шалит? А то я без нагайки как голый…

— Молодые, глупые… Я тебе кинжал дам, зарэжь одного, второго — отстанут, другую игру искать начнут, да, — покивал головой отец Григорий и неожиданно перевёл тему: — Ты её очэнь любишь?

— Очень, — не стал скрывать я.

— И я очэнь люблю…

— Катеньку?!

— Ефросинью… — со стоном сердечной боли поправил меня кровососущий грузин и вновь закрыл лицо руками, раскачиваясь из стороны в сторону. — Любовь нечаянно нагрянет… Кто такие умные слова сказал, а? Нагрянула так нагрянула — есть нэ могу, пить нэ могу, чача уже неделю без дела стоит, на меня вся родня обижается, а я люблю!..

— Ефросинья — это случайно не…

— Пачему случайно? — Из-под сросшихся бровей отца Григория кинжально блеснули две грозные молнии. — Это она тебе — баба Фрося, им — баба Фрося, всяким разным — баба Фрося, а мне…

Его понесло. С чисто кавказским пылом он вскочил на кивот, дважды лихо плюнул на каменные иконы и в ритме лезгинки завертелся вокруг меня, треща, как целых три еврейки на базаре.

— Глаза её сыние! Сыние такие, нэт таких больше, только у нас в горах небо такое, ну нэ такое чуточку, но это её нэ портит, и зубы все, все, какие остались, харошие они, острые, как осетинские кинжалы, бэлые, как снег на Казбэке, и ходит она харашо, ай, харашо, бедром сюда, бедром туда, а у меня сэрдце за ней в ритм её бёдер, как будто от аула к реке идёт, а я в кустах сижу, на неё любуюсь, жду — вдруг купатца будет, э?

— Отец Григорий, мне тут ваш совет нужен, — не выдержал я, начиная краснеть. — Вы уж простите, что останавливаю посредь столь интересной эротической фантазии. Но вот не подскажете ли, у нас в полку непонятная зараза объявилась — у хлопцев молодых жёлтые пятна на руках. Как быть и что сие?

— Чешутся?

— Нет вроде…

— Болят?

— Нет покуда…

— Если я тебе памагу, ты мне паможешь?

— Помогу, отчего ж не помочь, — осторожно согласился я. — Если, конечно, убивать никого не надо.

— Убивать нэ нада, — широко улыбнулся он, щеря неровные зубы. — Красть нада. Невесту варавать будем!

— Упс… — едва не поперхнулся я, поняв, в чём суть дела, но мой горячий собеседник счёл это согласием и кинулся жать мне руку.

— Иловайский, ты мой кунак! Брат мой! Даже дядя! Я бы тебя и папой назвал, но у меня папа такой сволочь был…

— Тогда лучше не надо.

— Нэ буду. Дай обниму!

— Ага, как же. — Я успешно увернулся, когда этот экспрессивный тип кинулся мне на шею.

— Нэ доверяешь, да? — ничуть не обиделся он, качая носом, как клювом. — Это правильно, э… Теперь меня слушай. Пятна жёлтые, это когда тебя чумчара лизнул. Нэ укусил, нэ плюнул, а лизнул так нежно, тогда жёлтые. Если три дня не болят, эта плохо…

— Почему?

— Нэ болят, значит, организм яд за свой принял. Недэли не пройдёт, твои люди сами чумчарами станут…

От услышанного волосы у меня на голове встали дыбом так, что приподняли папаху. Наши донские казаки могут превратиться в молдавских чумчар! Да есть ли на свете что хуже?! А представить выражение лица моего дяди, когда я вернусь с докладом, — вообще страх божий и казни египетские…

— Что ж делать-то? Как лечить?

— Нэ знаю, э… Я тебе нэ доктор. Ты за лэчением к мяснику иди. Павлушечка, он хоть и атеист нэверующий, но дело своё мала-мала знает, — задумчиво поскрёбывая подбородок грязными когтями, признал отец Григорий. — Если какие праблэмы с кожей, к нему иди! Он мясо чумчар тоже на развэс продаёт, пагавари с ним, я тебе пистолэт дам или бальшой кинжал, да…

Свой резон в этом, пожалуй, был. Мясник-патологоанатом действительно мог да и был обязан по роду своей профессии разбираться в дефектах мяса и знать различные способы избавления своего продукта от пятен, запахов и прочих признаков нетоварного