Весь Рафаэль Сабатини в одном томе - Рафаэль Сабатини

кучера, мог позволить себе не церемониться в обращении с шутом, так что за последние три года я успел ко всякому привыкнуть и смирился. Да и был ли у меня выбор: попробуй я хоть раз взбунтоваться и поквитаться с кем-либо из моих обидчиков — силенкой меня Бог не обидел, — меня просто-напросто безжалостно высекли бы, напоминая мне о месте, которое я согласился занять, надев шутовской колпак.

Во дворе, запорошенном пушистым снегом, нападавшим за какой-то час, нас уже ждали; при нашем появлении послышался цокот копыт, и мне подвели оседланную и взнузданную лошадь. Я надвинул поглубже свою широкополую шляпу и потуже застегнул на груди плащ. За моей спиной послышались приглушенные слова напутствия — это прощались со мной слуги, с которыми я разделял свое безрадостное трехдневное пребывание в Ватикане. Затем мессер дель Орка грубо подтолкнул меня к лошади.

— Живее; садись и проваливай, — прохрипел он.

Я вскарабкался в седло, оглянулся на угрюмо набычившегося капитана Рамиро, и мне подумалось, что ему следовало родиться в любом ином, но никак не в человеческом обличье.

— Прощай, братец, — жеманно улыбнулся я.

— Дурак мне не брат, — огрызнулся он.

— Верно, всего лишь кузен. Дурак по профессии и дурак от рождения — не братья.

— Дайте мне хлыст, олухи! — заревел он, полуобернувшись к конюхам. — Быстрее!

Не дожидаясь, пока они исполнят его приказание, я вонзил шпоры в бока своего скакуна и в несколько секунд преодолел узкий подъемный мост, отделявший город от замка. Затем я остановился и обернулся назад, на маленькую неподвижную группу слуг, освещенную красноватым светом сильно чадивших факелов, смолистый запах которых ощущался даже здесь, на другой стороне рва. Сорвав с головы шляпу, я помахал ею в знак прощания и, вновь пришпорив лошадь, поскакал навстречу бьющему мне в лицо колкому снегу, под аккомпанемент стонущих под порывами ветра водостоков по улицам Рима, уже опустевшим, несмотря на совсем еще не позднюю пору. Да и кто, кроме тех, кого гонит нужда, согласился бы в такую погоду променять домашний уют и тепло очага на холод унылой январской ночи?

Однако письмо, которое я вез с собой, словно подстегивало меня, и только утром, в маленькой деревушке неподалеку от Мальяно[1589], я в первый раз остановился и позавтракал. Моей лошади во время этой сумасшедшей ночной скачки досталось куда больше, чем мне, и я с радостью поменял бы ее в Мальяно, но, увы, там не оказалось свежих лошадей.

К полудню, преодолев последнюю лигу пути шагом — моя лошадь, изнуренная почти беспрерывной ездой, была не в состоянии двигаться быстрее — я добрался до Нарни[1590], где и пообедал. Однако, по словам местных жителей, с лошадьми у них было еще хуже, чем в Мальяно, так что мне пришлось пересечь границу Урбино[1591] пешком, увязая по щиколотку в снегу и ведя за собой в поводу бедное животное, которое непременно погибло бы, если бы я решил ехать верхом. Так я преодолел семь лиг[1592], отделявших Нарни от Сполето, куда, промокший и уставший, притащился с наступлением сумерек. Я решил заночевать в гостинице «Солнце», но стоило мне снять плащ и шляпу, чтобы просушить их у огня, как компания синьоров, на мою беду, ужинавшая в общей комнате, обратила внимание на мой шутовской наряд, и мне пришлось всю ночь развлекать их занимательными историями Боккаччо[1593] и Саккетти[1594], авторов, чьи сочинения являлись своего рода хрестоматиями для всякого знающего свое дело шута.

На другое утро я наконец-то оседлал свежую лошадь и помчался вперед, рассчитывая достичь Гуальдо[1595] и, таким образом, преодолеть к концу дня большую часть пути. Дорога поднималась все выше и выше, снег под копытами моей лошади из мягкого стал жестким, но над головой раскинулся лазурный купол неба, и солнце светило и грело совсем не по-январски. Однако ближе к вечеру, когда, перевалив через отроги Апеннин, я оказался в окрестностях Гуальдо, погода изменилась: вновь повалил снег и поднялся северный ветер, завывавший, как свора демонов.

Впереди я заметил слабо мерцавший огонек маленького придорожного трактира; возле него я и остановил свою утомленную лошадь, решив не искушать судьбу и заночевать в первом же подходящем для этого месте. Хотя до темноты было еще далеко, дверь трактира оказалась уже запертой — видимо, в этом заведении не рассчитывали на постояльцев и прекращали торговлю с приближением сумерек. Но мне для ночлега не требовалось многого — соломенный матрац да чаша вина составляли сейчас предел моих мечтаний, — и я решительно постучал хлыстом в дверь.

В ответ на мой стук дверь тотчас же отворилась, и хозяин, худощавый, флегматичный и несколько неопрятный, вопросительно уставился на меня. У него за спиной тут же выросла фигура его жены, высокой, крепко сложенной женщины с хитро-упрямым выражением лица, одним словом, именно такой, какой и следовало быть трактирщице. Я бы ничуть не удивился, если бы в пику его приветствию она велела бы мне немедленно убираться ко всем чертям. Но поскольку он всего лишь невразумительно пробормотал что-то насчет того, что у них негде переночевать, она решительно оттолкнула его в сторону и несколько грубовато пригласила меня войти. С готовностью подчиняясь ей, я шагнул в дом. Я поручил трактирщику присмотреть за моей лошадью и, предусмотрительно не сняв ни плаща, ни шляпы, чтобы, не дай Бог, не смутить хозяйку, вместе с ней поднялся наверх, где мне была обещана комната.

Сооруженное из прутьев низкое ложе, стол с давно не мытой, жирной поверхностью, табуретка о трех ножках и полуразвалившееся кресло — вот и вся мебель в предоставленных в мое распоряжение запущенных и зловонных «апартаментах», пол которых был грязен и черен и во многих местах изгрызен крысами; впрочем, ничего иного здесь вероятно, и не могли предложить постояльцам.

Трактирщица поставила на стол чадящую масляную лампу и, пробормотав себе под нос что-то вроде извинений за простоту обстановки, чуть ли не с вызовом спросила, довольна ли моя светлость.

— Что поделать, — бесцеремонно отозвался я, полагая, что другим способом мне не удастся добиться уважения к себе, — в такую погоду сам король благодарил бы Небеса за любую конуру.

Она неуклюже поклонилась мне и уже в более почтительной манере осведомилась, ужинал ли я. Разумеется, я не ужинал, но я скорее умер бы с голоду, чем согласился отравиться едой, которую здесь могли приготовить мне. Поэтому я всего лишь попросил ее принести мне немного вина.

Когда она выполнила мою просьбу, я запер за ней дверь и наконец-то остался