Коварь - Тимур Рымжанов

послов у крыльца, не потрудившись даже пригласить в дом. Сам князь стоял на украденном мной флаге, испачкав белое полотнище дворовой грязью со своих сапог. Увидев это незнакомый мне командор ордена в дорогущих и пышных доспехах, и желчный старикашка, епископ аж побагровели от злости. Единственный среди послов кого я знал, рыцарь Дитрих Инсбрукский. Этот молодой вояка выглядел униженным и оскорбленным, еще до того, как стал свидетелем глумления Александра над их святыней.

— Вы явились в мои земли! — громко заявил Невский, глядя на визитеров сверху вниз. — Тайно! Жгли поселения, убивали моих подданных. Грязным подкупом и ложью выманили моего друга, и учителя в западню, где пленили его! А еще пришли сюда осмелясь требовать обмена на своих дворян, захваченных мной в честной битве! — в голосе Александра чувствовалась властность и праведный гнев. Его слова звучали как надвигающиеся раскаты грома. В этой ситуации он имел право чувствовать себя оскорбленным и поступать с послами так, как ему вздумается. Мое возвращение дало ему дополнительный козырь в этой политической игре.

— Терра Мариана, Ливонская земля. Освящена святой римской церковью и всякое действие, совершенное с этой земли есть ни что иное как битва с ненавистной ересью. Я инквизитор святой римской церкви, Конрад Бременский, заявляю, что в битве против ордена, ты Новгородский князь использовал злое колдовство! И колдун, которого ты называешь своим мастером, должен предстать перед судом инквизиции! Рыцари ордена выполняли волю церкви, которой присягали на верность.

— Выскочка! — прошипела сквозь зубы Ольга, и вышла на крыльцо, чуть ли, не толкая перед собой перепуганного насмерть толмача Сурта. — Конрад Бременский, поборник веры и инквизитор, сам будучи рожденным вне брака, ублюдок головореза и мародера Генриха Тирольского прозванного Волосатые руки! — выпалила ведьма злобную фразу, через переводчика, сама, порой переходя на тот немецкий, который был понятен перепуганному и неслабо удивленному епископу. Твой отец, Конрад, умер от пьянства и сифилиса. Твоего деда убили его же подельники, бандиты, что грабили караваны паломников в святой земле. Ты потерял свою паству, потому что заглядывался на мальчиков послушников и прихожан. Погрязший в грехе пьянства, ты смеешь говорить о ереси в землях крещеных кровью православных воинов!

— Что ты можешь знать о моем отце, старая ведьма! Он был рыцарь…

— Он был пропойца и похотливый садист! Он убивал, получая удовольствие от смертной агонии замученных им людей! Я видела его злодеяния в крестовом походе, после чего прокляла святую римскую церковь за ее жестокость!

— За оскорбление епископа ты поплатишься жизнью, старая карга! Выкрикнул Дитрих, обнажив меч, делая вперед несколько уверенных шагов.

— Вынул меч, железный дровосек, будь готов пустить его в дело, — вмешался я, тоже выходя навстречу рыцарю.

— Колдун! — чуть ли ни провизжал Дитрих. — Я убью тебя, как кабана на охоте.

— Не смей Дитрих! — вмешался в разговор командор ордена, имени которого я до сих пор так и не узнал. — Человек, который вырезал половину твоего лагеря и бесследно исчез, так словно злые духи даровали ему крылья убьет и тебя, как бы силен ты ни был.

— Я щелкну пальцами, и ваши головы расколются как гнилые тыквы. Вы все проявили крайнюю неучтивость и бесчестие. Возможно, я не стану никого убивать, если вы трое сейчас встанете на колени и поклянетесь, что ни вы, ни ваши потомки больше не ступят с оружием в руках на русскую землю. Вы покинете Псков, уйдете в свои уделы и забудете о существовании Новгородских и прочих русских княжеств. Пусть для вас это станет краем света, за границы которого ступать запрещено.

— Ты требуешь от нас ослушания, колдун, — ответил мне командор совершенно спокойно и сдержанно.

— Глядя на тебя рыцарь, я могу сделать вывод, что ты человек многоопытный и разумный. Александр действительно мой друг и в некотором смысле ученик. Он бился плечом к плечу рядом со мной, когда наши дружины раздавили ста тысячную орду черного войска. Он изучил все мои военные приемы и тактику, которая позволила одержать победу на Неве, и у Чудского озера. Неужели после всего этого вы станете упорствовать и отдавать на заклание лучших солдат. Ведь нам, варварам, еретикам, нет дела до того, кто перед нами, простой пехотинец или магистр, послушник или инквизитор. Для нас вы просто завоеватели, чужаки, что вторглись в родные земли. И быть вам битыми до скончания веков. Повторю для тебя, командор, фразу стоящего перед тобой князя Александра: «Кто к нам с мечом придет, тот от меча и погибнет».

— Есть мудрость в словах твоих и друга твоего князя Александра, колдун, — согласился командор, склонив голову. — Но знаю я что Дитрих оскорбил тебя. Пленил, отнял меч, не дав возможности в честном бою доказать доблести. Я готов ответить за его бесчестный поступок. Сразись со мной, если пожелаешь, и пусть бог станет свидетелем, что я не опозорил рыцарской чести.

— Бог вам судья. Я не рыцарь, но и не палач, чтобы убивать немощных и слабоумных. Ни тебе командор, ни твоему рыцарю Дитриху не совладать со мной. Хватит уже лить кровь, хватит играть в детские игры. Ты поступаешь благородно, давая понять нерадивому выскочке, что связался он не с тем, с кем следовало бы. Я ухожу в дальний путь, но хочу напомнить, что явлюсь по первому же зову моего друга, и вот тогда пощады не будет. Вот тогда вы увидите гнев мой, и все круги ада покажутся вам пуховой периной, а смертельная хватка, объятьями молодой прелестницы. Я приведу за собой армию таких свирепых демонов, что ненавистные вам сарацины покажутся ангелами небесными. Вот тебе мое слово, рыцарь.

— В один только миг на моих глазах, словно по мановению руки адское пламя поглотило десяток тысяч воинов орды. — Встрял в нашу пылкую беседу сам Александр, волоча с лестницы перепачканное знамя. — Один миг и все вокруг воспылало, словно гиена огненная восстала из глубин, и явилась божьему свету. Я буду биться силой оружия, я стану вести переговоры и принимать послов. Но лишь до той поры пока не наступит предел, после которого я окажусь в ситуации, когда придется просить о помощи моего мастера. И мои дети, и дети моих детей, обратятся к нему по моему завету, когда враг встанет у границ, и будет грозить земле отцов.

Стараясь сохранить невозмутимость и спокойствие, я продолжал наблюдать, как у послов синеют от страха лица. Наверное, только в этот момент, и при стечении таких стремительных обстоятельств они смогли осознать, с какой неведомой силой они столкнулись. Я так же понимал, что, уходя дальше в северные земли,