Мой ангел злой, моя любовь… - Марина Струк

Но только кивнула на прощание и убрала пальцы из его ладони, зашагала прочь со двора церковного, прижимая к себе хныкающего Сашеньку и едва не плача сама отчего-то. Андрей смотрел ей вслед, она ощущала на себе его взгляд, оттого и держала гордо голову. Ведь гордость — это все, что у нее осталось ныне. Только гордость.

Именно она помогала Анне переносить стойко то, что происходило ныне в ее жизни и не показывать окружающим, как ей больно, горько и страшно перед будущими днями, как не по душе настоящие дни и явное пренебрежение соседей. Вон и мадам Павлишина, еще пару лет назад так заискивающая перед Михаилом Львовичем в хлопотах о судьбе сына, ныне держит себя с Анной свысока, показывая порой какое одолжение она делает, помогая той, кто так опозорена в глазах всего уездного общества. И теперь она намеренно прикрыла глаза, показывая, что устала и не расположена вести бесед, пока карета медленно пробирается по распутице дороги к имению, некогда принадлежавшему Шепелевым. Анна с трудом терпела эти вынужденные совместные поездки с Павлишиной, но разве ныне у нее был выбор?

Но зато в том было и некое преимущество, что они были в карете не одни с мадам Элизой, и та не может выговаривать ей за поведение у церкви. Анна видела, как округлился рот у мадам, когда она представила Сашеньку, видела, какие яростные взгляды мадам сейчас кидает на нее, сидя подле Павлишиной. Хорошо, что та не видит их, иначе бы тут же стала строить предположения и догадки, чтобы позднее обсудить те в соседских гостиных и салонах. Хотя и без того почва для обсуждения была богата — это ж надо же, вернулся в Милорадово Оленин, бывший жених девицы Шепелевой. Анна представила, как будут переговариваться в гостиных и салонах имений.

— … Да-да, той самой девицы, что живет теперь во флигеле усадебном с дитем, неясно от кого прижитым. Certes [534], наслышаны мы о том, что дите брата Шепелевой и дочери мадам, но тут так все неясно до сего дня… И дочь мадам, и девица Шепелева столько не появлялись в те дни, поди разберись, кто был в тягости-то. А ведь о последней столько толков было! Только вспомните! И недаром же помолвка расторгнута… On dit [535], аккурат из-за истории с тем уланом французской армии. Как? Вы не слыхали? Тогда слушайте…

И снова пойдут толки по округе, снова проснутся кумушки и сплетницы. Снова за каждым шагом Анны будут наблюдать десятки глаз и в Гжатске, куда та ездила по делам изредка, и в храме, где бывала на службах. Она думала, что уже привыкла к этим толкам, но нет, даже воспоминание о них вызывало горечь. Как же жестоки люди порой! Особенно к тем, кто когда-то был выше их и нежданно упал вниз. А потом вдруг подумала — разве сама не была жестока к тем, кого считала ниже себя когда-то?

Уже в доме, доверив Сашеньку Пантелеевне, Анна поспешно убежала к себе, едва не запутавшись в подоле платья и редингота, перепрыгивая совсем неподобающим для девицы образом через ступени лестницы. Напрасно ей крикнула в спину мадам Элиза что-то. Слушать ее замечания и спорить с ней у Анны не было сейчас сил. Упала в постель, зарывшись лицом в подушки, кусая тонкое полотно зубами, чтобы не дать сорваться с губ ни единому вскрику или всхлипу. Долго лежала, прислушиваясь к звукам, что доносились до ее уха.

Тихо стучали топором во дворе — это старый Иван Фомич рубил сухие ветви, которые принес из леса Денис. Шумно передвинули стол в большой комнате первого этажа, служившей теперь и гостиной, и столовой, видно, сервировали к обеду. Тяжело вздыхала за стенкой в своей комнате мадам Элиза — она только выправлялась от последнего приступа хвори, потому сильно уставала. А еще от горя, что снова будет выплакивать этой ночью, как плакала обычно после поездки в церковь и на ближайший к ней погост, где лежала Полин под резным деревянным крестом, который справил деревщик Милорадово. Прошло уже более года, как не стало этой рыжеволосой птички, но для матери разве есть срок?

Такие привычные звуки. Обыкновенный день, так похожий на другие дни, которые медленно проходили в стенах этого дома. И в то же время для Анны снова все поменялось бесповоротно. Потому что где в полуверсте от этих стен был он. Потому что он вернулся…

Анна поднялась с постели, стала развязывать ленты шляпки, а потом вдруг шагнула к окну, отодвинула занавесь в сторону. Оно аккурат смотрело в сторону усадебного дома, где мог быть сейчас Андрей. Что он делает в этот миг, подумала Анна, пытаясь рассмотреть через сплетения голых ветвей парковых деревьев стены дома. Где он в этот миг — в которой из гостиных или салонов? Или он в одной из спален? Которые покои выбрал себе?

Она приложила ладонь к холодному стеклу, раздвинув пальцы в стороны. Что ей теперь делать? Как она сможет жить здесь, зная, что он так близко к ней — в пяти минутах ходьбы, не более. Как сможет находиться рядом с ним, когда ее так тянет к нему? Анна прислонилась лбом к стеклу, желая унять тот жар, что сейчас горел в ее теле. А потом закрыла глаза и подумала, что было бы ныне, если бы все осталось, как прежде? Какой была бы их встреча? Верно, такой, как виделась ей иногда во сне — вот они встречаются взглядами, и она едва не задыхается от радости, что охватывает ее при виде Андрея. А потом она бежит к нему, не обращая внимания на окружающих, забывая о правилах приличия. Бросается к нему, и Андрей обнимает ее крепко-крепко, что даже больно в ребрах, а она плачет и тихонько шепчет ему: «Как же я тебя ждала…» Или покрывает поцелуями его лицо и шепчет. Или ничего вообще не шепчет, потому что он ее целует глубоко и горячо, как тогда, в лесу или в парке. Или в том сарае…

Ах, как прекрасно было бы, если бы все было иначе! Если бы не было того, что ныне. И если бы не было Сашеньки, она бы жила совсем иначе и могла бы…

А потом вдруг сорвалась с места, выбежала вон из спальни, спустилась вниз, в одну из комнат, где жила Пантелеевна с маленьким Сашей. Бросилась к его колыбельке, тронула пальцами его мягкие волосики, с трудом сдерживаясь, чтобы не достать его из постели, не прижать к себе, не зацеловать эти пухленькие щечки, коря себя, что впервые за это время допустила такую страшную мысль.

Но только погладила подушечкой пальца его щечку, коснулась сжатых в кулачок пальчиков, улыбаясь сквозь слезы его сну. Разве можно обменять собственное благополучие на этого ангела? Потому и осталась здесь, в Гжати, вместе с мадам Элизой и горсткой бывших дворовых, отпущенных на волю покойным отцом (хотя нет, не всех — Глашу отпустил уже Оленин, на удивление и радость Анны). Не оставила на произвол судьбы тех, кого считала такими родными и такими близкими себе, как ни увещевала и ни грозила ей Вера Александровна. И дитя, что тогда только заявило о своем будущем появлении на свет, не смогла оставить.