Противостояние - Стивен Кинг

Из груди ее рвался дикий вопль, но у нее не было рта, чтобы закричать.

«ПРОНИКНОВЕНИЕ: ЭНТРОПИЯ».

Она не знала, что значат эти слова в таком сочетании, но она почувствовала, что в них заключена истина. Ничего похожего ей не приходилось испытывать за всю свою жизнь. Позже ей пришло в голову несколько метафор, и она отвергла их одну за другой:

Ты плывешь в теплой воде и неожиданно попадаешь в яму глубокого холода, от которого немеет все тело.

Тебе сделали укол новокаина в десну и вырвали зуб. Он вышел без всякой боли. Ты сплевываешь кровью в эмалированный тазик. В тебе образовалась дыра. Ты можешь ощупать языком то место, где еще секунду назад жила часть тебя.

Ты смотришь на себя в зеркало. Смотришь очень долго. Пять минут, десять, пятнадцать. Не моргая. С ужасом ты начинаешь замечать, как лицо твое меняется, словно лицо Лона Чани Младшего в фильме об оборотнях. Ты уже не знаешь себя самого и превращаешься в свой двойник, в безумного вампира с бледной кожей и рыбьими глазами.

Ни одно из этих ощущений не было похоже на то, что она испытала, но она почувствовала привкус каждого из них.

Темный человек вошел в нее, и ОТ НЕГО ИСХОДИЛ ХОЛОД.

Когда она открыла глаза, ей сперва показалось, что она в аду.

Ад был белизной – тезис к антитезису темного человека. Перед ней простиралось выбеленное ничто. Белое-белое-белое. Ее окружал белый ад, и он был повсюду.

Она уставилась на белизну (невозможно было уставиться в нее) и лишь через несколько минут ощутила вилку мотоцикла между бедер. Краем глаза она увидела другой цвет – зеленый.

С усилием она оторвала глаза от белой плоскости и огляделась вокруг. Губы ее дрожали, в глазах бесновался ужас. Темный человек был в ней. Флегг был в ней. И когда он пришел, он лишил ее всех пяти чувств, связывающих ее с реальностью. Он прокатился на ней, как человек может прокатиться на легковушке или на грузовике. И он привез ее… куда?

Она посмотрела на белую плоскость и поняла, что это был экран открытого кинотеатра на фоне белого дождливого неба. Обернувшись, она заметила бар. Стены его были покрашены в ярко-розовый цвет, телесного оттенка. На фасаде было написано: ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ХОЛИДЕЙ ТВИНС! ЭТИМ ВЕЧЕРОМ НАСЛАЖДАЙТЕСЬ РАЗВЛЕЧЕНИЯМИ ПОД ЗВЕЗДНЫМ НЕБОМ!

Темнота окутала ее на пересечении Базелайн и Бродвея. Теперь она оказалась в конце Двадцать Восьмой улицы, почти за пределами города, откуда шла дорога на… Лонгмонт, не так ли?

Вокруг нее стояли железные мачты, и на каждой из них было установлено по два громкоговорителя. Под ногами у нее был гравий, но сквозь него росли трава и одуванчики. Пожалуй, в «Холидей Твинс» было не слишком много посетителей, начиная с середины июля. Неудачное лето для того, чтобы делать деньги на развлечениях.

– Почему я здесь? – прошептала она.

Это был просто разговор с самой собой – она не ожидала никакого ответа. Поэтому, когда ответ прозвучал, ужас сжал ей горло.

– НАДИН! – раздалось из громкоговорителей, и это был его голос. Как она закричала! Руки ее немедленно прижались к ушам, но голос раздавался одновременно из всех громкоговорителей, и не было опасения от его ужасающей ликующей интонации и звучащей в нем кошмарной комической похоти.

– НАДИН, НАДИН, О, КАК Я ЛЮБЛЮ ЛЮБИТЬ НАДИН, МОЯ ЛАПОЧКА, МОЯ КРАСАВИЦА…

– Прекрати! – закричала она, до предела напрягая голосовые связки, но все равно ее голос казался ничтожным по сравнению с доносящимся из громкоговорителей воплями великана. И тем не менее, на мгновение голос все-таки остановился. Наступила тишина. Громкоговорители смотрели на нее, словно фасетчатые глаза гигантских насекомых.

Надин медленно отняла руки от ушей.

«Ты сошла с ума, – успокоила она себя. – Вот и все. Напряженное ожидание… игры Гарольда… установка бомбы… все это подвело тебя к самому краю, дорогая, и ты сошла с ума. Ну что ж, может быть, так оно и лучше».

Но она не сошла с ума и прекрасно знала об этом.

Все это было гораздо хуже, чем сумасшествие.

Словно в подтверждение этого громкоговорители вновь загрохотали суровым, но вместе с тем почти жеманным голосом – голосом директора школы, который по школьному радио упрекает своих учеников за какую-нибудь проделку.

– НАДИН, ОНИ ЗНАЮТ.

– Они знают, – отозвалась она, как попугай. Она не была уверена в том, кто такие они и что они знают, но ни на секунду не усомнилась в неизбежности случившегося.

– ВЫ ВЕЛИ СЕБЯ ГЛУПО. ГЛУПОСТЬ МОЖЕТ НРАВИТСЯ БОГУ, НО НЕ МНЕ.

«Глупость, – подумала она. – Глупость, глупость. Я знаю, что означает это слово. По-моему, оно означает смерть».

– ОНИ ЗНАЮТ ОБО ВСЕМ… КРОМЕ КОРОБКИ С ДИНАМИТОМ.

Громкоговорители. Повсюду.

– ОТПРАВЛЯЙТЕСЬ К АМФИТЕАТРУ САНРАЙЗ. ОСТАВАЙТЕСЬ ТАМ. ДО ЗАВТРАШНЕГО ВЕЧЕРА. ДО ТОГО, КАК ОНИ СОБЕРУТСЯ. А ПОТОМ ВЫ С ГАРОЛЬДОМ МОЖЕТЕ ПРИЙТИ. ПРИЙТИ КО МНЕ.

Теперь Надин охватило простое, сияющее чувство благодарности. Они вели себя глупо… но им дали право на вторую попытку. И скоро, очень скоро она будет с ним… и тогда она сойдет с ума, она была абсолютно в этом уверена, и ничто уже больше не будет иметь значения.

– Амфитеатр Санрайз может оказаться слишком далеко, – сказала она. Ее голосовые связки были повреждены, и она могла только каркать. – Он может оказаться слишком далеко для…

Для чего? Она задумалась. Ах! Точно! Правильно!

– Для радиотелефона. Для сигнала.

Ответа не последовало.

Она завела мотороллер. Эхо заставило ее вздрогнуть. Оно звучало, как винтовочные выстрелы. Она стремилась поскорее убраться из этого ужасного места, подальше от этих глазастых громкоговорителей.

Она должна была убраться отсюда.

Она поджидала Гарольда за углом рядом с автобусной остановкой. Когда он увидел ее, лицо его застыло и побледнело.

– Надин… – прошептал он.

– Гарольд, – сказала она, – они все знают. Мы должны…

– Твои волосы, Надин, о Господи, что стало с твоими волосами…

– СЛУШАЙ МЕНЯ!

Казалось, он немного овладел собой.

– Хо-оорошо. В чем дело?

– Они были у тебя дома и нашли твой дневник. Они унесли его с собой.

Лицо Гарольда исказилось от гнева, ужаса, стыда. Понемногу эмоции схлынули, и, словно труп утопленника, всплывающий на поверхность, на лице его вновь появилась неподвижная усмешка.

– Кто это был?

– Точно не знаю, да это и не важно. Фрэн Голдсмит была одной из них – это точно. Вторым был то ли Бэйтмен, то ли Андервуд. Я не знаю. Но они придут за тобой, Гарольд.