Дрожь в основании ада - Дэвид Вебер

через стол бесхитростными серо-зелеными глазами. Андру Грейнджир одновременно был капелланом и целителем «Тандерера», и Абат знал, как с ним повезло кораблю. Грейнджир родился в провинции Тарика Сиддармарка, но по приказу ордена был направлен в главный госпиталь Паскуале в Черейте за три года до битвы при рифе Армагеддон. Как и многие паскуалаты, он сильно склонялся к реформизму, и когда Шарлиэн приняла предложение Кэйлеба о браке, он твердо заявил о поддержке Церкви Чариса. Ему было всего тридцать три (и он был чуть более чем на девять дюймов выше своего капитана), но у него был дар, умение убедить даже самого седого старого бывалого моряка доверить свою душу в руки своего капеллана, и он был одним из самых искусных и сострадательных целителей, которых Абат когда-либо встречал.

Он также был опытным игроком в пики, мастером того, что было традиционной игрой королевского чарисийского флота, по крайней мере, последние сто лет, хотя последняя раздача могла заставить некоторых людей усомниться в этом конкретном удостоверении.

— О, простите, сэр Брустейр. Я побил вашего короля?

— Да, — сказал Абат с похвальной сдержанностью. — Ты это сделал. Повезло, что ты смог сделать того червового валета хорошим. В противном случае я, возможно, был бы вынужден… говорить со своим духовным пастырем более резко, чем следовало бы на самом деле.

— У нас никогда не могло быть такого! — серьезно сказал Грейнджир. — Обещаю постараться лучше запомнить, какие карты будут разыграны в следующей раздаче.

— Отец, — сказал лейтенант Тимити Магрудир, ни к кому конкретно не обращаясь, пока он тасовал, — лживость не подобает человеку в рясе.

Магрудир, казначей «Тандерера», был уроженцем Теллесберга, с такими темно-карими глазами, что они казались почти черными, и очень смуглым цветом лица. Он был всего на шесть лет моложе Абата, что делало его немного пожилым для звания лейтенанта. Однако на самом деле он был довольно молод, чтобы получить такое звание, как специалист по снабжению, и, в отличие от большинства эмерэлдских казначеев, которых Абат знал до своего перевода в имперский чарисийский флот, он был скрупулезно честен.

— Полагаю, должен сказать, это довольно серьезное обвинение — или утверждение — сын мой, — строго сказал Грейнджир.

— Нет, это простое наблюдение истины, отец, — сказал Дейвин Килман. Он был обычным четвертым в играх капитана «трижды в пять дней», и хотя по стандартам большинства людей играл выше среднего, три других игрока превосходили его, и он знал это.

— Что он хотел сказать, — продолжил первый лейтенант, — так это то, что вы никого не обманете. Даже меня. Вы точно знали, что делали, и вы с капитаном могли бы также прекратить пытаться заставить меня думать, что вы этого не делали.

— Я задет за живое, — сказал Грейнджир с заметным недостатком искренности. — Как ты мог подумать такое обо мне? Согласен, что я продукт одной из лучших семинарий земель Храма, так что, полагаю, могу быть немного подозрительным на этом основании, но я был хорошим, грубым, лишенным воображения, удручающе честным — можно даже сказать, скучным — чисхолмцем уже почти девять лет! После стольких лет, проведенных под таким безжалостным шквалом бесстрастной праведности, вся эта семинарская логика и двусмысленность были полностью выбиты из меня!

— Думаю, что существительное, которое я использовал, было «лживость», а не «двусмысленность», — заметил Магрудир, протягивая перетасованную колоду Абату. Капитан сделал ставку, и казначей начал сдавать. — Считаю, что между ними есть явная разница. Которую могут распознать даже те из нас, кто лишен церковного образования.

— Просто помни, Тимити, кто будет отвечать за назначение твоей епитимьи на исповеди в эту среду, — посоветовал Абат, собирая свои карты и сортируя их по мере раздачи. — Я бы не хотел предполагать, что добрый отец может…

Вселенная внезапно вздрогнула. Лампа над головой бешено закачалась. Лейтенант Килман откинулся назад в своем кресле, балансируя на задних ножках; теперь оно перевернулось, сбросив его на палубу, и звуки бьющегося стекла доносились из шкафчика капитана с виски и кладовой Марака Чандлира.

Абат уронил свои карты, вскакивая на ноги, как раз в тот момент, когда по кораблю пробежала еще одна судорожная дрожь. На палубе послышались голоса — сначала тревожные, а затем, почти мгновенно, резкие, дисциплинированные команды. Босые ноги промчались по палубе над головой, внезапно раздалась оглушительная лавина звуков, и Абат остановился только для того, чтобы протянуть руку и рывком вернуть Килмана в вертикальное положение, прежде чем он сам с грохотом рухнул на палубу.

* * *

— Ну, полагаю, могло быть и хуже, — вздохнул капитан два часа спустя.

Он снова встал рядом с нактоузом, Килман стоял у его плеча, но на этот раз за штурвалом никого не было. В этом не было смысла; «Тандерер» прочно сел на мель, накренившись примерно на три градуса влево, на отмели, которая не значилась ни на одной из их карт. Казалось, она была по меньшей мере четыре или пять миль в длину и лежала в десяти милях от южного берега острова Эгг-Дроп. Это помещало ее почти прямо в середину глубоководного канала, указанного на тех же картах, и тот факт, что ни один следственный суд никогда не признал бы решение сэра Брустейра Абата ошибочным, никак не помогал ему чувствовать себя лучше. Каким бы хорошим ни было его суждение, все, что касалось «Тандерера» — и, в данном случае, всей его эскадры — было его ответственностью.

— По крайней мере, это грязь, а не камни, сэр, — сказал Килман. — Мы повредили несколько швов, но при таком ударе камень вырвал бы у него кишки прямо изнутри.

— Это то, что я имел в виду, говоря, что могло быть хуже. К сожалению, наш вариант далеко не самый лучший, —