И аз воздам - Надежда Попова

— Меня точно так же легко заменят.

— Кем? — коротко спросил Курт, и фельдхауптманн недовольно поджал губы, не ответив. — Давайте скажем вслух то, о чем мы оба думаем, майстер Штайнмар, какой теперь смысл играть в иносказания и умолчания… Вы, верно, один, кто отдает себе отчет в происходящем и сохранил полную здравость суждений. Вы один, кто не боится влиять по этому здравому разумению на ситуацию, а значит, можете и большее — попытаться повернуть ее к миру; сделаете ли вы это — вопрос второй, это решать вам, но вы это можете. Другие, даже те, кто вашему суждению доверяет — не смогут. Кого бы ни поставили на ваше место, это будет во много раз худший выбор. Скверный выбор. Губительный.

— Я могу и не сделать того, о чем вы говорите, — заметил Штайнмар тихо. — То, что сегодня я хочу вам помочь спасти ребенка, не означает, что завтра я столь же легко поверну против своих.

— Это не будет поворотом «против», и вы не хуже меня это понимаете, — возразил Курт. — А кроме того, пока вы живы — есть и надежда, что вы передумаете и примете нужное решение.

— И вы хотите, чтобы я, если вы поляжете здесь, остаток жизни думал о том, что сбежал, бросив в бой женщину?

— Хорошо, — снова кивнул Курт, — посмотрите на это с еще одной стороны. Если с вами что-то случится — этой самой женщине все равно придется несладко. И ей, и мне, и, снова скажу, миру между Императором и Сотовариществом. Ваши люди знают, куда, зачем, а главное — с кем вы направились? Отлично. Стало быть, всем вмиг станет известно, в чьей компании вы были, когда погибли; и кого же тогда обвинят в вашей смерти? И каковы тогда будут шансы на мир, если повсюду будут рассказывать о том, как инквизитор и прихвостень герцога Баварского завел в лес одного из переговорщиков и там убил? А так рассказывать будут, даже не сомневайтесь. Последствия — их вы себе вообразите с легкостью.

Штайнмар обернулся назад, туда, где за стеной деревьев остался дом с частоколом, снова перевел взгляд на майстера инквизитора и, наконец, с надеждой взглянул на Нессель. Та качнула головой:

— Он все говорит верно. Уходите, — мягко попросила ведьма, с усилием растянув губы в улыбке. — Если Господу будет угодно — мы спасем ее и без вас, если же не угодно — вы не поможете, но вместе с собою погубите и других. Уходите, и спасибо вам.

— Идите, — повторил Курт настойчиво. — Не о чем размышлять, у вас нет выбора. Вы не принадлежите себе: вы представитель и защитник ваших земляков, и от вас зависит мир в огромной стране. Разумеется, не от вас одного, но и от вас тоже. Рисковать — нет у вас такого права.

Штайнмар переступил с ноги на ногу, точно конь, не могущий решить, двигаться ли ему вперед или развернуться и сорваться вскачь, снова бросил взгляд в сторону оставшегося в глубине леса дома.

— Это будет… — начал он нерешительно, и Курт оборвал его, уверенно договорив:

— …правильно.

Фельдхауптманн вздохнул, огляделся вокруг, будто пытаясь запомнить это место среди деревьев, глубокое небо над вершинами, траву под ногами, двух людей напротив себя; помедлив, шагнул вперед и решительно, резко, точно боясь передумать, выбросил руку вперед.

— Прощайте, — коротко сказал он, крепко и сухо сжав поданную навстречу ладонь, и, не добавив более ни слова, развернулся и зашагал прочь.

— Это действительно было правильно, — тихо сказала Нессель, когда Курт обернулся к ней, пытаясь подобрать слова. — Я не стану упрекать тебя в том, что ты отказался от помощи. Не оправдывайся. Мы справимся вдвоем или не справимся вообще.

Он молча кивнул, не сказав вслух того, о чем подумал: после событий в Бамберге и без того странная набожность ведьмы приобрела пугающую майстера инквизитора глубину и убежденность.

— Мы справимся, — коротко и уверенно отозвался он, наконец, сбросив наземь свой дорожный мешок, и расправил ноющие плечи. — Оставь сумку здесь: она будет мешать. Либо позже мы вернемся за вещами, либо они нам не понадобятся уже никогда.

К дому за частоколом они приближались кругами, точно волки к ослабевшей добыче, останавливаясь через каждые два-три шага и вслушиваясь в лес вокруг, до рези в глазах всматриваясь в чащу на все четыре стороны. Лес вокруг был пуст и тих — кроме пения птиц, ничто не нарушало безмолвия, и кроме желтеющей листвы, шевелимой едва проникающим сквозь заросли ветром, ничто не двигалось.

Стоящий на рукотворной поляне дом Курт и Нессель обошли вокруг, осмотрев частокол и калитку настолько вблизи, насколько это было возможно. Калитка была приоткрыта, и сквозь широкую щель хорошо просматривалась часть двора — заросшая притоптанной травой земля, валяющееся одинокое полешко, угол бревенчатой стены дома…

— Открыто, — едва слышно шепнула Нессель, когда Курт осторожно сделал шаг назад и в сторону, пытаясь увидеть как можно больше, уловить хоть какое-то движение там, за частоколом. — Почему открыто?

— Не боится? — так же одними губами предположил он неуверенно. — Охранные заклятья?

— Здесь что-то было, — согласилась ведьма. — Чувствую. Было, но сейчас нет. Не понимаю. И…

Она запнулась, словно опасаясь произнести вслух то, что было в мыслях, и Курт осторожно подбодрил:

— Да?

— И я не чувствую Альты, — еле слышным шепотом договорила Нессель.

Он нахмурился, смерив взглядом незапертую калитку, частокол, молчаливый дом и пустоту у входа…

— Быть может, слишком далеко? Или он не позволяет ничему просачиваться наружу?

Ведьма лишь бросила на него тоскливый взгляд исподлобья, не ответив, и Курт, осторожно переведя дыхание, снова попытался всмотреться и вслушаться, силясь уловить хотя бы отзвук, хотя бы тень движения…

Минуты влачились мучительно долго, унося с собою и ту слабую уверенность, что была; тишина вокруг все больше начинала казаться зловещей и мертвой, а от неподвижности сводило скулы. Нессель стояла рядом, не шевелясь и не пытаясь заговорить, сжав кулак на рукояти своего кинжала; взгляд ведьмы вперился в приоткрытую калитку, дыхание было еле слышным, и вокруг снова запахло морозным воздухом…

Когда Нессель, глубоко вздохнув, зажмурилась, расслабив руку и опустив голову, Курт понял и без объяснений, что ничего ей увидеть не удалось — то ли и впрямь по причине того, что Каспар умудрился укрыть этот дом невидимым покрывалом, не позволяющим нащупать ничего внутри, то ли ведьма попросту побоялась лезть слишком глубоко, чтобы не выдать себя; все это сейчас значения не имело. Важным было то, что стоять здесь вечно нельзя, и, каким бы опасным и глупым это ни казалось, оставалось только одно — преодолеть кусок открытого пространства перед частоколом, войти в эту калитку, а после — и в дом.