В огне повенчанные - Иван Георгиевич Лазутин

одном из залов небольшую литографию Раффе, на которой был изображен Наполеон верхом на лошади перед колоннами своей старой гвардии, испытал тягостное чувство. Перед этой литографией я стоял долго. Уже тогда генералитет нашей армии и приближенные к фюреру люди знали, что войны с Россией нам не миновать.

– Что же – если поподробнее – изобразил на этой картине художник? – заинтересовался Блюментрит.

– Он изобразил на ней императора, погруженного в невеселые думы. И знаете, как художник подписал эту картину? – Не дожидаясь, когда начальник штаба задаст вопрос «как?», фельдмаршал медленно тоном скорбного уныния произнес: – «Они ворчали и все же следовали за ним». – Подогрев себя давно живущим в нем незатухающим впечатлением, произведенным на него надписью под картиной, фельдмаршал положил на стол крепко сжатый кулак. – Нет, вы только вдумайтесь в эту надпись. Даже преданная императору старая гвардия и та ворчала. Ворчала тогда, когда под копытами лошадей была твердая сухая дорога, а впереди колонн возвышалась магическая фигура императора. А сейчас?!

– Что «сейчас»? – Генерал знал, что хочет сказать фельдмаршал, но все-таки задал этот вопрос.

– Перед колоннами наших войск не маячат даже фигуры полковых командиров. Наши солдаты в полном отчаянии идут в огненно-ледяную бездну.

– И тоже ворчат?

– Нет, они уже не ворчат. Чтобы ворчать, нужно не потерять надежду сохранить жизнь. А они эту надежду уже потеряли. Они просто физически хотят как можно скорее вырваться из ледяного плена. Они рвутся к теплу. Рвутся в огонь, в котором они сгорят. – Фельдмаршал нажал на кнопку серебряных часов фирмы «Павел Буре». – Какая непозволительная роскошь! Около часа мы потратили на нашу далекую от войны беседу.

– Не так уж часто мы позволяем себе такую роскошь, фельдмаршал, – заметил Блюментрит, поднимаясь с кресла. – Ноют не только старые раны, ноет и душа.

Переждав отдаленный гул канонады, доносившийся со стороны Можайска, фельдмаршал долго и пристально смотрел на Блюментрита, думая, не перешагнул ли он тот порог искренности, за которым отношения между командиром и подчиненным могут ухудшиться.

– Генерал, вас когда-нибудь посещают минуты такого душевного состояния, когда вы оглядываетесь на прожитую жизнь и видите в ней столько ошибочных решений на самых магистральных перекрестках судьбы, что вам становится обидно и досадно за то, что молодость не подарила вам мудрости зрелых лет, и на прошлое вы смотрите как на поезд, ушедший без вас до станции с названием Счастье.

Блюментрит усмехнулся и, прежде чем ответить, долго тер пальцами подбородок – так он делал всегда, когда ему предстояло из нескольких вариантов выбрать единственно верное решение.

– Такое состояние я часто измеряю не минутами и даже не часами. Но стараюсь гасить в себе этот мучительный огонь сожаления и раскаяния.

Видя, что этот откровенный и доверительный разговор заставляет генерала напрягаться и подстраиваться под настроение разоткровенничавшегося командарма, фельдмаршал спросил напрямую:

– Вы не жалеете, что вы человек военный?

– Нет, не жалею, – каким-то потухшим голосом ответил генерал. – Все остальные возможные варианты моей судьбы во мне давно атрофированы. – И тут же, судя по выражению лица, нисколько не колеблясь, спросил: – А вы жалеете, что вы военный?

– Я жалею. И чем ближе годы подводят меня к той черте человеческого бытия, которую называют старостью, тем я все сильнее и сильнее чувствую, что во мне погиб врожденный историк-социолог. Приходится утешаться только тем, что реки не текут вспять, а человеческие судьбы не делают сальто-мортале.

И, уже не желая выныривать из той глубины неположенного для военного человека откровения, на которую фельдмаршал затянул своего подчиненного, он встал и несколько раз прошелся по просторному кабинету, улыбаясь каким-то своим мыслям.

– Вы не осмеливались когда-нибудь сопоставить две личности, которые возглавили две великие нации в фатальной войне?

Блюментрит поднял на фельдмаршала тревожный взгляд:

– Кого вы имеете в виду?

– Я имею в виду Гитлера и Сталина.

– Я об этом никогда не задумывался. Для моего служебного ранга и моих обязанностей этот вопрос праздный. Я практик.

– А я задумывался. И не раз. И пришел к твердому решению.

– Я могу его узнать? – с заинтересованностью в голосе спросил Блюментрит.

Фельдмаршал благодушно улыбнулся:

– Есть у русских хорошая пословица: «Уж коли замахнулся, то бей».

– Так бейте же. – Блюментрит широко развел руки.

Лицо фельдмаршала посуровело, от напряжения мысли он буквально на глазах даже как-то состарился. Продолжая расхаживать по кабинету, он, словно школьный учитель, дающий ученикам диктант, неторопливо и твердо продолжил:

– Холерический маньяк Гитлер заманил флегматичного параноика Сталина в лабиринт пакта о ненападении. Бывший ефрейтор, потом расторопный фюрер, из этого лабиринта не только выскочил, но и успел подтянуть к русской границе 140 дивизий, а обуреваемый манией величия бывший ученик духовной семинарии Сталин, никогда не державший в руках оружия, запутался в этом пакте, точно муха, попавшая в паутину. Гитлер оказался и хитрее, и дальновиднее. Он сыграл на патологической самоуверенности Сталина и обманул его. И этот обман стоил большой крови России.

И снова гул канонады, теперь уже доносившейся со стороны Нарофоминска, прервал разговор фельдмаршала с генералом. Прервал, но не оборвал. Через несколько минут он снова ожил. И нить прерванного разговора первым взял Блюментрит:

– То, что фюрер маньяк и холерик, известно каждому здравомыслящему немцу. Но почему вы с такой легкостью вешаете на Сталина ярлык параноика?

Этого вопроса фельдмаршал явно ждал.

– Последнее десятилетие самые виднейшие психиатры Германии занимались исследованием душевного состояния Сталина.

– И к какому же заключению пришли виднейшие психиатры Германии? – Голос Блюментрита прозвучал вкрадчиво, чувствовался нескрываемый интерес.

– Они пришли к заключению, что гениальный Сталин, каким его считают русские, – человек, страдающий глубоким психическим недугом. На этот счет я, как мне кажется, более просвещен, чем вы.

– А если поконкретнее? – попросил Блюментрит

И на этот вопрос фельдмаршал не задержался с ответом:

– Есть у меня в Берлине друг детства. Теперь это известный в Европе психиатр. Он утверждает, что одержимость – это одна из форм вяло текущей шизофрении, при которой врожденные способности в соединении с неудержимым фатальным рефлексом цели могут поднять личность на такие вершины побед в достижении поставленных задач и решений намеченных планов, которые не по плечу психически здоровому человеку.

– По-вашему выходит, что к разряду этих психически нездоровых людей можно отнести и Гитлера и Сталина?

– Не исключено, – как-то отрешенно произнес фельдмаршал. – У маньяка Гитлера и параноика Сталина есть одна общая черта.

– Какая же?

Фельдмаршал продолжал вышагивать по кабинету, словно в движении мысль его работала яснее и четче.

– Мания величия и страстная, патологическая жажда власти, что на пути к цели сметают все, что кажется помехой. Причем с годами жажда власти