Путь моей жизни. Воспоминания Митрополита Евлогия(Георгиевского), изложенные по его рассказам Т.Манухиной - Митрополит Евлогий Георгиевский

Недавно до меня дошла весть, что игуменья Евгения, бывшая настоятельница обители "Нечаянная Радость", проживающая последние годы в Иерусалиме, по поручению архиепископа Анастасия едет как монахиня-миссионерка с несколькими сестрами к о. Андронику. Боюсь, чтобы она не встала ему поперек дороги… О.Андроник — это такт, любовь, умение владеть собою, а м. Евгения человек крутого, своевольного нрава, может от православия оттолкнуть. Я благословил самую идею миссии, но упомянул, что ехать в Индию не следовало уж по одному тому, что подвиг этот очень трудный и вряд ли она, больная и старая, может поднять его.

В эмиграции за эти годы было несколько попыток основать монастырские общежития. О них я теперь и расскажу.

Обитель "Нечаянная Радость"

Возникла обитель в 1926 году, в Гарган-Ливри, под Парижем, по почину м. Евгении [224]. Во время гражданской войны она возглавляла организацию помощи офицерам — участникам белого движения под названием "Белый Крест". Монашество она приняла в Константинополе, во время эмиграции, а потом через Болгарию проехала в Париж. Здесь в одном из предместий, в Гарган-Ливри, открыла школу-общежитие для детей и при ней церковь, лелея надежду, что вокруг этого просветительного учреждения сгруппируются взыскующие монашества эмигрантки и в Гарган завьется монашеская общинка.

М.Евгения, умная, интеллигентная, властная и умелая организаторша, принялась за дело с большой энергией. Поначалу казалось, что все пойдет хорошо, но некоторое время спустя выяснилось, что она раздваивается, преследуя две цели сразу: 1) создание учебно-воспитательного учреждения и 2) организацию монастыря. Эти две линии перепутывались и друг другу мешали. Деток м. Евгения подчинила монастырскому уставу (службы по 2–3 часа); души детские брать в руки она умела, но не всегда религиозная насыщенность школьного быта влияет благотворно, иногда это вызывает сопротивление и приводит к печальному результату: дети выходят из школы менее религиозными, чем поступили.

Не ладилось у м. Евгении и с персоналом. Педагогическая корпорация, в лице некоторых своих членов, либо была не на высоте монашеских устремлений, либо не на высоте учебно-педагогических требований.

Причиной прочих препятствий для нормального развития этого полезного в эмиграции учреждения была сама м. Евгения. Нервная и своенравная, она сообщала нервность свою всему строю жизни. В обители не было тишины, благодати, покоя. Вечно кто-то на кого-то сердился, кто-то был раздражен, кто-то плакал. Обслуживающие общежитие сестры с м. Евгенией не ладили, и неприятности, трения, разрывы и отъезды… стали обычным явлением в "Нечаянной Радости". Единственная послушница, постриженная в обители в рясофор, ужиться с м. Евгенией не смогла и покинула ее. Священники, обслуживающие обитель, тоже с настоятельницей не уживались. За 8 лет существования обители переменилось 9 священников: о. Васильковский, о. Чернавин, о. Варсонофий, о. Алексий (Киреевский), о. Сухих, о. Афанасий, о. Кирилл, о. Титов, о. Яшвиль… Сколько забот потребовалось, сколько неприятностей доставила мне "Нечаянная Радость"! Я старался помирить м. Евгению с очередным священником — тщетные усилия… Обычно она тем яростней возмущалась им, чем тверже я настаивал на примирении.

Впоследствии м. Евгения со всей обителью перебралась в Сен Жермер де Фли (около Бовэ) в большой дом — когда-то конфискованное правительством здание католического монастыря. Юридически оно арендовалось католическим обществом, но фактически оно зависело от местного католического епископа в Бовэ. Расположившись в новом помещении, мы решили над нашей церковью водрузить православный шестиконечный крест. Каково было удивление, когда от представителя того общества, у которого мы дом наняли, последовал протест и требование — крест снять!.. По просьбе м. Евгении я обратился к епископу в Бовэ с письмом: "…Удивляюсь, что это требование заявлено от Вашего имени… Епископ может только радоваться, что здание увенчано крестом, а не протестовать…" В ответ — молчание.

Надежду на создание женского монастыря в "Нечаянной Радости" мне долго не хотелось оставлять. М.Евгения объясняла неудачу отсутствием в эмиграции женских душ, влекущихся к монашеству. Тот женский элемент, который в обитель попадал, были в большинстве пожилые, больные, беспомощные дамы, которым негде было приткнуться. Душ, горящих стремлением к подвигу, не было. Когда я убедился, что у м. Евгении ничего не выходит, я решился на героический шаг в надежде, что это поправит дело. Я списался с монахинями Вировского монастыря [225], проживавшими в Румынии, и выписал из них трех хороших инокинь с многолетними привычками к монастырскому труду и быту: регентшу, садоводку и простую труженицу. Поначалу они в "Нечаянной Радости" как будто стали прививаться, но вскоре начались горькие слезы… И мне было перед ними стыдно. Монахини заявили, что уедут обратно. М.Евгения пригрозила, что обратится к властям и воспрепятствует отъезду. Тогда они бежали в Медон к священнику о. А.Сергеенко для работы в устроенном им детском приюте. Здесь они заработали себе на дорогу и отбыли в свой прежний монастырь в Румынии. М.Евгения была вне себя и предъявила ультиматум: я — или о. Сергеенко!

Так печально закончилась последняя попытка спасти обитель. Вскоре она закрылась, и игуменья м. Евгения уехала в Иерусалим.

М.Евгения не имела данных для основательницы монастыря; быть может, кое-кого из взыскующих монашеского пути она даже спугнула. Но все же 8 лет делала хорошее дело. Через приют прошло несколько сот девочек — самая-то беднота: брошенные дети, сироты, полусироты… Содержала м. Евгения приют на свой счет и взимала плату минимальную, да и ту зачастую ей не платили или платили плохо и только частью. Девочки получали в "Нечаянной Радости" хорошее воспитание, выходили из приюта скромные, благовоспитанные. Двух девочек м. Евгения устроила в швейцарские семьи, где их усыновили. Одну беззащитную девочку, которую католики хотели перевести в католичество, она отстояла. Нельзя умолчать, что многие из воспитанниц обители сохранили к м. Евгении доброе, благодарное чувство.

Монашеская община во имя Казанской иконы Божией Матери

Первый опыт с игуменьей Евгенией (Митрофановой), как я уже сказал, был неудачен, главным образом вследствие ее тяжелого характера: она людей не привлекала, но отталкивала.

Потом пришла к монашеству, постриженная мною, м. Мария (Скобцова), женщина умная, богато одаренная, образованная и с крепкою волею. Я обрадовался и мечтал, что она сделается основоположницей женского монашества в эмиграции. В Париже она создала небольшое церковное общежитие, сначала в улочке-тупике (Villa de Sахе), выходящей на avenue de Sахе, а потом на rue Lourmel, № 77. К сожалению, скоро выяснилось, что м. Мария неспособна воспринять идею подлинного, исторического монашества. Она вышла из левых интеллигентских кругов, отлично понимала и умела справляться со специальной церковной работой (попечение о безработных, больных, умалишенных…), называла свою общественную деятельность "монашество в миру", но монашества, в строгом смысле этого слова, его аскезы и внутреннего делания, она не только не понимала, но даже отрицала, считая его устаревшим, ненужным. Внутренний смысл монашества, его особенный, чисто церковный характер, так мне и не удалось ей разъяснить. Чтобы все же своей цели добиться, я выписал из Сербии ученого архимандрита Киприана (Керна), строгого инока, и сделал его священником домовой церкви общежития на rue Lourmel. Но и о. Киприану не удалось внушить м. Марии правильное понимание монашеского пути — напротив, начался разлад, взаимное отчуждение, которое мне было очень трудно сглаживать. Бедные две монахини, Евдокия и Бландина, оказались между двух огней и, конечно, всеми силами души тяготели к подлинному, строгому монашеству, живым воплощением которого был архимандрит Киприан.