О праве войны и мира - Гуго Гроций

к милосердию государя с просьбой о возвращении свободы, которой они не лишились, так как не находились ни в каком плену» (L. Si quis ingenuam. § I, eod, tit.).

2. Необходимо только заметить, что под римским народом, приведенный в виде примера, следует понимать всякого, кто в государстве располагает верховной властью. «Тот есть неприятель, – по словам Цицерона, – кому подвластно государство, правительственный совет, казна, на чьей стороне согласие и единодушие граждан и кто, если дело дойдет до того, полномочен выбирать между войной и миром» («Филиппики», IV).

II. Отличие народа, хотя бы поступающего незаконно, от морских и прочих разбойников

1. С другой стороны, ни государство, ни городская община не перестают быть таковыми, если даже и совершат что-нибудь незаконное, хотя бы в целом; но шайка морских или иных разбойников не становится еще государством, если даже ненароком они во взаимных отношениях станут соблюдать некоторого рода справедливость, без которой не может существовать ни одно сообщество. Ибо разбойники объединяются ради преступления[1214]; члены же государства, хотя иногда и не свободны от правонарушений, тем не менее объединились ради пользования правом и соблюдают правосудие в сношениях с иностранцами, если и не во всем следуя праву природы, которое, как мы указали в другом месте, у многих народов отчасти изгладилось из памяти, то, по крайней мере, поступая согласно договорам, заключенным с некоторыми из государств, или согласно существующим обычаям.

Греки в то время, когда считали дозволенным производить грабежи на море, воздерживались от убийств и ночных грабежей, от похищения быков у земледельцев, как замечает схолиаст на Фукидида (кн. I). Страбон (кн. XI) упоминает и о других народах, живущих тоже грабежом, которые, возвращаясь с моря домой, предлагали собственникам награбленного, если им угодно, выкупить добычу по приличной цене[1215]. К подобным народам относится также следующий отрывок из песни XIV «Одиссеи» Гомера:

Сами алчут добычи, кто берега посещает

Чуждые; если волей богов им найдется добыча.

Нагрузив корабли, домой паруса обращают,

Гнева богов страшась, навлекшего многие беды.

2. Важнейшее значение в вопросах морали имеет существенный характер вещи. Как правильно сказано у Цицерона в книге пятой трактата «О границах добра и зла», «вещь в целом получает свое наименование от того, что составляет ее наибольшие и пространнейшие части». Этому соответствует следующее место у Галена: «Название ведется от того, что преобладает в смешении». Он же часто обозначает соответствующие вещи «носящими название по преобладающему составу».

Слишком резко сказано тем же Цицероном в книге третьей «О государстве», что когда царь несправедлив, когда несправедливы знатные или сам народ, то государство не только порочно, но там его нет. Исправляя это изречение, Августин («О граде Божием», кн. XIX, гл. 24) говорит: «Как бы то ни было, я не скажу, что нет самого народа или что его форма не есть государство, пока пребывает в любом количестве собрание разумных людей ради дел, к которым они стремятся, объединенное единодушным общением». Тело хилое все же есть тело; и государство, хотя и тяжко больное, есть все же государство, пока существуют законы, существуют судьи и прочие необходимые вещи, дабы там иностранцы могли добиться того, что им следует по праву, не менее, чем частные лица взаимно между собой.

Еще правильнее говорит Дион Хризостом («Борисфенские речи» и «О законе»), по мнению которого закон (в особенности тот, который заключается в праве народов) в государстве то же, что ум в человеческом теле; ибо по удалении закона государство более не существует[1216]. И Аристид в речи, в которой он убеждает родосцев в необходимости согласия, доказывает, что даже при тирании могут действовать многие хорошие законы. Аристотель в главе девятой книги пятой «Политики» заявляет, что если кто-нибудь станет слишком напрягать силы немногих или меньшинства, или целого народа, то сначала государство извращается, а затем и прекращает свое бытие.

Поясним это примерами.

3. Лица, захваченные в плен разбойниками, не становятся законной собственностью захватчиков, как мы слышали об этом выше от Ульпиана. По его же словам, напротив, пленники германцев лишаются свободы. А между тем у германцев разбой, совершившийся вне пределов государств, «не считался позором», как сообщает Цезарь (кн. VI). О венедах Тацит пишет: «Леса и горы, простирающиеся между певцинами и фенниями, кишат разбойничьими шайками» («Об обычаях германцев»). Он же в другом месте сообщает, что знаменитое германское племя каттов совершало разбойничьи набеги («Летопись», кн. XII). По Тациту, гараманты, представляющие собой племя, изобилующее разбойничьими гнездами, все же составляют племя («История», кн. IV).

Иллирийцы без различия имели привычку разбойничать на море, и, однако же, победа над ними сопровождалась триумфом. А Помпеи не удостоился триумфа за победу над морскими разбойниками (Аппиан, «Война с иллирийцами»). Столь значительна разница между народом, хотя бы и преступным, и теми, которые, не образуя народа, объединились для совершения преступлений.

III. Иногда здесь происходит превращение

Могут, впрочем, произойти превращения не только в отношении отдельных лиц, как Иефта, Арсак, Вириат из разбойничьих атаманов стали законными вождями регулярных войск, но также в отношении сообществ, так что разбойники, изменив образ жизни, образуют государства[1217]. Августин о разбойничьем промысле говорил: «Если это зло возрастает значительно путем притока погибших людей, то оно господствует над целыми областями, образует свои станицы, занимает города, принимает наименование царства» («О граде Божием», кн. IV, гл. 4).

IV. Для природы торжественной войны требуется, чтобы зачинщиком ее был обладатель верховной власти, как следует понимать это

О том, кому принадлежит верховная власть, мы сказали выше. Отсюда может стать понятно, что и те, кто лишь участвует в верховной власти, могут вести справедливую войну; тем более ее могут вести те, кто не является подданным, не связан неравноправным союзным договором[1218]. Так, например, между римлянами и их союзниками – вольсками, латинянами, испанцами и пунийцами, хотя последние и имели меньшие права по договору, как нам известно из истории, соблюдались все формальности справедливой войны (Каэтан, на II, II, вопр. 40, ст. 1).

V. Требуется также объявление войны

Но для справедливой войны в указанном смысле недостаточно, чтобы она велась между верховной властью с обеих сторон; необходимо еще, как мы слышали, государственное постановление о войне и даже такое постановление, чтобы соответствующее объявление было сделано одной стороной для другой[1219]. Оттого у Энния говорится о предварительно объявленных сражениях. Цицерон в книге первой трактата «Об обязанностях» пишет: «Справедливый порядок ведения войны был весьма торжественно предписан у римского народа правом фециалов. Отсюда следует заключить, что война может быть справедливой лишь тогда, когда она ведется для возвращения того, что принадлежит ее объявителю, или по предварительном объявлении и предупреждении». Более