Хельмова дюжина красавиц (СИ) - Карина Демина

— Ради тебя, мой драгоценный, сбрею!

— Не надо! — вот теперь Себастьян испугался по-настоящему, шутка как-то перестала быть шуткой. Бороду свою ведьмак отращивал долго, холил, лелеял и смазывал розовым маслицем, тем самым, высочайшего качества из лавки купца Лаврентия.

Отчего-то вспомнились вдруг слухи, которые ходили о морских порядках, и что женщин Аврелий Яковлевич недолюбливает, стережется… и что о романах его, ежели и были таковые, никто-то не знал…

— Отчего? Мне для тебя бороды не жаль!

— Н-но… в-ваша борода, Аврелий Яковлевич, государственное достояние и…

— Дурень, — ласково сказал ведьмак, подзатыльником наградивши. — Впредь думай, с кем шутки шутишь. А то ведь не смешно выйти можно.

— Вы… — Себастьян с немалым облегчением выдохнул. — Вы… Аврелий Яковлевич… весельчак, однако.

— Ты не представляешь, какой.

— И представлять не хочу.

— От и правильно, Себастьянушка. У ведьмаков чувство юмора имеется, конечно, да вот беда, уж больно оно специфическое. Нормальные-то люди его не разумеют. Вот и выходит… непонимание. Есть будешь?

— Спрашиваете, — Себастьян устроился на траве. — Я в последние дни только и думаю о том, как бы пожрать, и как бы поспать.

— Ничего, — ведьмак вытащил из сумки промасленный сверток. — Вот закончится дело, и поедешь в отпуск, я Евстафия Елисеевича самолично попрошу, чтоб тебе роздыху дал. А то мало ли… вдруг и вправду разумом тронешься…

Себастьян промолчал, отчасти потому, как рот его был занят — в свертке оказался холодный кабаний бок, отчасти потому, что спорить с ведьмаком — занятие изначально неблагодарное, обреченное на неудачу.

Аврелий же Яковлевич, наблюдая за ненаследным князем, маялся муками совести, которая, несмотря на уверения злопыхателей, у него все ж имелась. И ныне совесть эта нашептывала, что отдых — дело, конечно, хорошее, да только шансов дожить до него у ненаследного князя не так, чтобы много. Нет, не сказать, чтоб вовсе не было, однако же…

И не в одном Себастьяне дело.

Легли карты одна к другой чужим пасьянсом, и поди, попробуй нарушить узор да так, чтоб хозяйка до поры, до времени не прознала. Оттого и придется иных людей использовать да без их на то ведома, пусть и претило подобное Аврелию Яковлевичу. Впрочем, с совестью своей он договорится, небось, не в первый раз. А ныне требовалось заручиться согласием Себастьяна, каковой, как подозревал ведьмак, плану вовсе не обрадуется.

— Дело тут такое… личное, Себастьянушка, — признался Аврелий Яковлевич, сожалея о том, что трубку свою в нумере оставил. — Лет этак двести тому угораздило меня жениться.

— Вас?

— А что тебя удивляет? Не одному тебе моя широкая грудь по вкусу пришлась. И бороду она любила… да…

Ненаследный князь благоразумно заткнул себе рот куском кабанины, которую закусывал малосольными огурчиками.

— Сам понимаешь, жена моя тоже не из простых была… колдовка… и силы немалой, хотя, конечно, запретными ритуалами не баловалась. Сперва не баловалась, — очень тихо добавил ведьмак. — Ох и хороша была… норов — огонь. Чуть что не по ней, так и вспыхивает, а как полыхнет, то… так мирились, что особняк весь ходуном ходил.

Себастьян замер с надкушенным огурцом в руке, верно, представляя, как оно было.

— Счастливо жили… пять лет целых, — Аврелий Яковлевич дернул себя за бороду. — А закончилось все на одном расследовании. Я тогда-то больше королевскими делами занимался, но тут попросили глянуть, уж больно странные были смерти. Семеро девок, происхождения обыкновенного, из семей бедных… да и не в одной бедности беда. Но есть семьи такие, Себастьянушка, где один другого едва ли не ненавидит. И оттого по помершим не станут особо горевать.

— Она? — тихо спросил Себастьян.

— Она. С матушкой своею завязалась. Я-то думал, что она у меня сирота, ан нет, просто тещенька дражайшая давно Хельмовым знаком мечена, вот и поостереглась на глаза-то являться… я ее так и не увидел. Знаешь, волшба, она как запах человека, у всякого — собственный… или как отпечаток души… ауры… по ней многого сказать можно, и не зная о том, кто чаровал. Я же с моею… пять лет… и знал, как никто другой… и она меня знала… и стоило глянуть на тело, как понял все.

Ведьмак замолчал.

Тихая ночь, грозная.

Луна налилась, округлилась, того и гляди в полную силу войдет, а миру до того будто бы и дела нет. Стрекочут кузнечики, цикады поют, не то о любви, не то еще о каких глупостях. Где-то в кустах соловей заливается… хорошо.

— Знаешь, я ведь никому ничего не сказал… домой вернулся, надеялся, что ошибку допустил, думал, вот спрошу, а она объяснит, пусть соврет, я был готов поверить и в ложь. А она врать не стала. Сказала, что ей сила нужна, что моей, которую пила, не хватало. Стареть начала. Ей всего-то пятый десяток пошел, для проявленной колдовки — это не срок, а она где-то там у себя морщинку углядела. Тут еще матушка со своею наукой, подсказала средство… мол, чем больше у колдовки сил, тем…

Аврелий Яковлевич махнул рукой, дескать, что уж теперь.

— И что вы…

— Отпустил ее, Себастьян. Дураком был? Не знаю. Но… не смог. Не стал удерживать. Она-то была уверена, что я ничего ей не сделаю, что игры ее прикрою… выдумаю… в конце концов, что такое пара никому не нужных девиц? Она их честно купила у семей, не говорила, для какой надобности, но купила же. Не смотри на меня так, Себастьянушка, сам понимаю, что не прав был, что должный бы ее полиции передать, а паче того — собственною рукой… но не смог, — он потер глаза руками, и Себастьян вдруг увидел, насколько ведьмак стар.

Он, конечно, знал, что Аврелий Яковлевич не одну сотню лет разменял, но сие знание представлялось ему некой абстракцией. Ныне же прожитые годы вдруг выбрались, расчертили лицо морщинами, обесцветили глаза, сыпанули седины в бороду.

— Осуждаешь? — глухо спросил ведьмак.

— Не знаю, — Себастьян ответил честно, не без оснований подозревая, что ложь Аврелий Яковлевич почует. И тот кивнул головой.

— Я вот себя осуждаю… а она обиделась.

— За что?

— За то, что любил недостаточно, чтобы прикрыть ее шутки… сказала, что если и вправду, как говорил, то помог бы. Самое смешное, Себастьянушка, что я любил бы ее любою, седой, кривой, уродливой. Я же не зеркало, чтоб красоты искать… не поверила. Знаешь, странно было. Мне казалось, я ее изучил распрекрасно, понимал, а оказалось… мы говорили, но не понимали друг друга. Она обвиняла меня… я ее… и главное, что не слышали один одного. Я дал ей сутки, чтобы уйти. Сказал… не важно, главное, что она меня прокляла… но ушла.