Елизавета I - Маргарет Джордж

Эссекс объявил, что, поскольку при дворе ему больше не рады, он уезжает жить в деревню. И стал засыпать меня письмами.

Теперь, услыхав голос правосудия Вашего Величества, я смиренно жажду услышать Ваш собственный голос, или же Ваше Величество в милосердии своем отправит меня на тот свет. Если Ваше Величество позволит мне единожды снова упасть к Вашим ногам и увидеть Ваши прекрасные и великодушные глаза, пусть даже после Ваше Величество накажет меня, повелит бросить в тюрьму или даже вынесет мне смертный приговор, Ваше Величество исключительно милосердны, и я буду на вершине счастья.

Это были слова человека, который до сих пор не уразумел, что пора его аудиенций у меня безвозвратно миновала. Он все еще считал, что его обаяние способно открыть перед ним любую дверь. Я ничего ему не ответила. Вскоре последовало еще одно письмо.

Лети, письмо, под тот счастливый кров, куда лишь мне, несчастному, нет ходу. Поцелуй прекрасную направляющую руку, что врачует самые легкие мои раны, самые мучительные же оставляет без внимания. Скажи, что тебя послал раздавленный стыдом, мукой и отчаянием Эссекс.

Прекрасная направляющая рука отложила письмо в сторону и ничего не ответила.

Вслед ему летели все новые и новые письма, одно другого раболепнее. Письма он всегда умел писать превосходно.

Сегодня истекает право винного откупа, что Ваше Величество даровало мне в своей несказанной милости, каковой акциз служит как главным источником моего дохода, так и единственным способом удовлетворить купцов, которым я задолжал. Если бы мои кредиторы согласились взять с меня в уплату по унции моей крови каждый, Ваше Величество никогда не услышало бы от меня сей смиренной просьбы.

Затем, когда день окончания права винного откупа миновал, он усилил напор.

Моя душа вопиет к Вашему Величеству, моля смилостивиться, допустить меня в Ваше присутствие и положить конец моему изгнанию. Если Ваше Величество удовлетворит эту смиренную просьбу, я буду вечно прославлять Ваше великодушие, в чем бы еще Вы ни отказали мне и чего бы ни лишили меня. Ежели же добиться этого нет никакой возможности, то я не знаю, считать ли все меры, принятые для того, чтобы сохранить мне жизнь и даровать свободу, милостью или наказанием; ибо пока я не смогу появиться в Вашем блистательном присутствии и поцеловать прекрасную направляющую руку Вашего Величества, само время обратилось для меня в нескончаемую ночь, а весь мир лишь склеп для покорнейшего слуги Вашего Величества.

В общей сложности он написал мне двадцать с лишним писем. В то, что он испытывал боль, я вполне верила и сожалела об этом. Но что это была за боль? Была ли это боль прилюдного унижения или же боль от лишения того, что он считал по праву ему причитавшимся? Или то был страх финансового разорения? Он задолжал огромные суммы, которые ему ссуживали под залог будущих доходов от винного откупа. Пока он находился в заключении, кредиторы не могли до него дотянуться; теперь же, освободившись, он оказался в полной их власти. Но у него была возможность попользоваться доходами от налога, теперь же эти времена остались в прошлом. Англия нуждалась в этих деньгах больше, чем он.

Фрэнсис Бэкон, видимо испытывавший угрызения совести из-за своего участия в слушаниях, ходатайствовал за него и упомянул о его проникновенных письмах. Я сказала лишь, что была тронута ими, пока не поняла, что за ними не стоит ничего, кроме желания снова заполучить винный откуп.

– Он заливается как соловей, но эта песня призвана исключительно задурить мне голову, мастер Фрэнсис, – сказала я.

– Он в бедственном положении, – ответил Бэкон.

– Я простила ему десять тысяч фунтов, которые он задолжал короне, когда очевидно было, что он не сможет их выплатить. Ему следовало быть благодарным за это, – заметила я. – Никому другому я никогда долгов не прощала.

– Отчаяние толкает людей на самые отчаянные поступки.

Я посмотрела на него. Его спокойные карие глаза были непроницаемы.

– Это угроза? И от кого она исходит? От него или от вас?

– Это всего лишь наблюдение, ваше величество. Есть животные, которые не станут нападать, пока не исчерпают все средства. Некоторые змеи ведут себя так: чтобы они ужалили, их нужно спровоцировать и загнать в угол. Но яд их смертелен.

– Он упустил свой шанс, – отрезала я. – Если хотел напасть, ему следовало сделать это, когда у него за спиной была армия. Сейчас у него нет для этого никаких ресурсов.

Однако, произнося эти слова с такой уверенностью, я отдавала себе отчет в том, что для того, чтобы подослать убийцу, нужна не армия, а лишь подходящий человек под рукой.

– Мне известно, что он состоит в переписке с Яковом Шотландским, – сказала я.

На лице Фрэнсиса отразилось удивление.

– В самом деле?

– Не делайте вид, что вы не знали. Если об этом известно мне, то и вам тоже. Он хотел, чтобы Яков отправил сюда посла с войском и освободил его. Затем, полагаю, исчерпав мою щедрость и мою добрую волю, он намеревался втереться к Якову в доверие. Меня, разумеется, предварительно пришлось бы убрать со сцены.

Вот теперь на лице Фрэнсиса отразился неподдельный ужас.

– Я уверен… уверен, что он не мог замышлять ничего подобного.

– Зачем тогда он просил лорда Маунтджоя изложить его дело, а затем вернуться из Ирландии с войсками, чтобы поддержать его?

– Мне ничего об этом не известно.

Выражение его лица сказало мне, что он говорит правду. Значит, его размолвка с Эссексом была не кратковременной и он не входил больше в круг доверенных лиц графа.

– Маунтджой теперь сам вкусил успеха и не станет отказываться от него ради того, чтобы прийти на помощь старому другу. Вдали от Англии и вкрадчивых речей Эссекса, а также напористых требований его любовницы он стал сам себе хозяином. Таким же своекорыстным и честолюбивым, как и любой другой человек. Его путь к влиянию лежит не в подчинении Эссексу, а в том, чтобы вернуться домой с миром. Как там говорилось в пьесе? «Мятеж ирландский поразив мечом». Маунтджой далеко не дурак. Он всегда мне нравился.

– Все это совершенно отвратительно, – заметил Фрэнсис.

– Так выглядит двор за фасадом из масок и сонетов, – отозвалась я. – Странно, что вы не написали об этом эссе.

– Даже я не осознавал степени его испорченности, – покачал он головой. – Но я это исправлю.

– Вам никто не поверит. Каждое поколение молодых людей вынуждено усваивать этот урок на собственной шкуре. –