В подполье можно встретить только крыс - Петр Григоренко

В конце августа жену пригласили в ГУК и объявили, что Совет Министров СССР лишил меня звания генерала и в связи с этим никаких денег ей не положено. С этим она и приехала ко мне на свидание. Рассказала начальнику больницы полковнику Блинову. Тот - тонкий знаток законов, касающихся его и всей бюрократической техники - заявил: "Этого не может быть. Я прошу ничего не говорить Петру Григорьевичу, пока я сам не проверю". И еще раз повторил: "Этого не может быть". Но жена ответила: "Для нас все может быть. Поэтому я мужу об этом скажу, но добавлю, что Вы не допускаете такого и будете проверять".

Когда она рассказала мне это, я рассмеялся. - Неразумное наше правительство, - сказал я, - не умом руководствуются, а злобой. Ведь, что может быть хуже, чем сумасшествие. Присудили меня к сумасшествию и многие поверили в него. Но кто же будет верить после такого нарушения закона. Чтобы больнее ударить по мне, надо дать семье все, что положено по закону, а со мной поступить, как с сумасшедшим. А сейчас, кто же поверит в мое сумасшествие. И вce от злобы. Им все мало, хотят наказать побольнее, а в "Робинзона Крузо" не заглянули, не прочитали, что когда дошло до наихудшего, то начинается улучшение. Хуже сумасшествия быть ничего не может, а они своим разжалованием сняли с меня именно это наказание, т.е. наступило улучшение.

Жена в раздумье повторяла: "Истинные дураки! Идиоты! Но и подлые! какие же подлые!"

Оба мы прекрасно понимали, что радоваться нечему. Жена тяжело больна и у нее на руках сын - инвалид с детства; второму сыну надо бы учиться, а он вынужден работать за мизерную зарплату (50 руб.) Я не представлял себе, как они жили, как вообще можно было жить, не имея постоянного источника дохода. Только руками жены, только ее мастерством швеи. Я рассчитывал, что она избавится наконец от материальных бедствований, а выходит нет. От этого было грустно. И все же лишение звания подняло мой дух. Ведь страшное дело, когда с тобой обращаются как с сумасшедшим, смотрят как на сумасшедшего. Невольно проникает где-то мысль: "А может, действительно, у меня что-то не так с психикой". Лишение звания отбрасывало это сомнение. Беспокоила только мысль: "Как будет жить семья". Но жена подставляет плечо: "Не волнуйся, проживем".

- Как же не волноваться. Ведь это не меня, тебя бьют. Сталинские порядочки: на меня злы, а бьют семью. Трех инвалидов оставили без куска хлеба.

Свидание закончилось. Жена уехала. А здесь, вся больница переживала мое разжалование. Все были в недоумении. Отношение ко мне резко изменилось: "Как же так, у больного хлеб отнимают". Мне сочувствуют и кто как может выражает это сочувствие.

И я думаю над происшедшим. Грабеж, обычный грабеж. Ведь, если положено выплатить жалованье человеку, уголовное дело которого прекращено, то его надо выплатить. Это же закон обязательный для всех. Если пенсия заслужена уже, то даже если бы ты совершил преступление, нет такого наказания, как отнятие пенсии. Этот грубейший произвол заметен всем, и я решил подробнее рассказывать о происшедшем. При этом в разговорах с врачами упирать на то, что семья беспомощные инвалиды - остались без куска хлеба, и меня, следовательно, надо быстрее выпустить ради семьи.

Впоследствии я узнал как все происходило. Первые сведения поступили от одного из тех, кто готовил мое увольнение. Постановление Совета Министров было подготовлено, как положено, по закону: увольнение в запас без права ношения формы. Подготовленный проект постановления передали маршалу Малиновскому, и он уехал в Совет Министров, имея в портфеле один проект постановления (увольнение), а вернулся с постановлением о разжаловании.

Несколько позже я узнал от одного из присутствовавших при решении моей судьбы.

Малиновский положил проект перед Хрущевым. Тот долго сидел, молча глядя в проект. Потом сказал:

- Что же это получается. Он нас всячески поносил, а отделался легким испугом. Получит сейчас жалованье за полгода, генеральскую пенсию и будет себе жить и на нас поплевывать.

- Да нет, он будет в психушке. Это семья получит, - заявил Малиновский.

- Тем более! Муж безобразничал, жена ему помогала, а теперь ей премию за это. Нет, надо разжаловать.

- Не по закону, Никита Сергеевич, уголовное дело прекращено. Он уже в психушке, - снова высказался Малиновский.

- Что значит не по закону! Имеет же право Совет Министров лишать генеральских званий.

- Имеет, - вмешался Косыгин. - Но тогда не нужно было передавать дело в суд. А мы передали и все пошло по иной линии. Мы свое право отдали военной коллегии, и она решила в пользу увольнения из армии, без разжалования.

- Э, чепуха! Суд сделал то, что мог. А если что недоделал, мы можем свое право использовать, - раздраженно заметил Хрущев. И, обращаясь к одному из своих помощников, распорядился: "Приготовьте постановление на разжалование".

Когда принесли постановление, Хрущев, как и в первый раз, надолго уставился в него. Наконец, резко поднялся и сказал: "Больно много чести, мне подписывать! Подпиши! - и пододвинул проект постановления Косыгину... И тот... подписал.

Рассказчик при этом заметил: "Это был классический номер в духе Хрущева. Он хотел ударить, но так, чтобы самому остаться в стороне. Стоило Косыгину сказать: Нет, Никита Сергеевич, здесь дело связано с нарушением закона, поэтому подписывайте Вы сами. И я уверен, Хрущев не подписал бы, и постановления этого не было бы".

Впоследствии я получил косвенное подтверждение правдивости приведенного рассказа. Через несколько лет после снятия Хрущева с занимаемых им постов, его на даче навестил Петр Якир с женой и один из знакомых Якира, тоже с женой. Хрущев их очень гостеприимно принял и долго беседовал. В ходе беседы Петр упрекнул его за то, что он разжаловал из генералов "хорошего человека", Петра Григоренко.

- Это не я, - сказал Никита Сергеевич. - Это все они, сволочи. Я был против. Я даже постановление не стал подписывать. Косыгин подписал.

Что еще можно добавить к этому рассказу. Мелочность, низкое злобствование, трусость и лживость - вот, что характеризует "вождей" государства, затративших много часов, чтобы обойти закон для одного человека. Один лишь Малиновский держал себя достойно. И хотя в той среде ему приходилось извиваться, но свое дело он знал и делал его честно. Я всегда относился к нему с уважением и храню это чувство до сего дня.

Рассказанное было крупным событием для меня и сильно потрясло больницу. Блинов писал несколько раз, доказывал необходимость исправления "ошибки", но Министерство Внутренних дел молчало. Это вызывало недовольство врачей. Один из них говорил мне: "Они лишили нас морального права держать кого-либо за этими стенами. Нас постоянно упрекают Вами, спрашивая: больной он или здоровый?"