Здравствуй, Чапичев! - Эммануил Фейгин

Я направился в депо. Когда пробирался по путям, меня окликнули:

— Эй, студент!

Я оглянулся, но никого не увидел.

— Не торопись, студент, я сейчас.

Из-под паровоза, который я хотел обойти, вылез чумазый человек. Я не сразу узнал Якова Чапичева. Он сильно изменился за те годы, что мы не виделись. Одет был в просторную брезентовую робу, прожженную во многих местах. На ногах — большие, тяжелые, словно чугунные, башмаки на резиновой подошве. За поясом брезентовые однопалые рукавицы. Старенькая мятая кепка надета козырьком назад. Лицо его было покрыто угольной пылью и сажей, поэтому крепкие зубы сверкали, словно первый снег. Он здорово вырос, возмужал, развернулись в ширину его слегка покатые плечи. На верхней губе чернели уже знакомые с бритвой усики. Только огромные его глаза никак не изменились — черные, лучистые, глубокие, с чуть-чуть голубоватыми белками, они, как и в детстве, делали лицо Якова удивительно красивым.

— А я слышу, кто-то идет, — сказал Яков. — Шаги аккуратненькие, интеллигентские, ботиночки новые, шевровые, поскрипывают. Выглянул — и обрадовался: кореш. Так спешил выбраться из-под паровоза, даже головой о колесо стукнулся.

Он снял кепку и, смеясь, пощупал ушибленное место на коротко остриженной голове.

— Где же твои знаменитые кудри? — спросил я.

— В том-то и дело, что знаменитые, — ответил Яша. — Надоели они мне хуже горькой редьки. Когда лохматый ходил, житья мне не было. Каждый норовил руку в мои лохмы запустить. Тоже, нашли себе игрушку. Одни говорили — баран, другие — ангел. А я ни баран, ни ангел. Допекли меня. Рассердился и подарил свою великолепную прическу Ветросу. Помнишь его? Хозяин мой бывший. Он сейчас в парикмахерской коммунхоза работает. Был хозяином, стал трудящимся. Член профсоюза. Бутылку молока каждый день получает — спецпитание.

— Да, жизнь идет, люди меняются, — заметил я философски.

— Кто меняется? Ветрос? Ошибаешься, браток. Он не изменился, а приспособился. Кого-кого, а этого типа я знаю. Я теперь каждые две недели стригусь. И принципиально у Ветроса. Только у него.

— Ну и что?

— Порядок. Он мне: «Пожалуйста. Будьте так добры! Что угодно?» И я ему в том же духе. У них в салоне лозунг висит: «Мастер и клиент, будьте взаимно вежливы!» Так и действуем по лозунгу.

— Значит, мир?

— Нет, — серьезно возразил Яков. — С такими, как Ветрос, у меня еще долго мира не будет. Очень долго. Мира нет, но есть победители и побежденные.

Я с нескрываемым интересом посмотрел на Чапичева. Это великолепно, что он чувствует себя победителем!

— А ты думаешь, Ветрос этого не понимает? — продолжал Яков. — Даже очень хорошо понимает. На днях бреет он меня и спрашивает: «Не беспокоит?». Я отвечаю: «Не беспокоит». Он говорит: «Стараюсь». А я: «Старайтесь!» — «Ради вас стараюсь, товарищ Чапичев, — говорит Ветрос. — Может, когда машинистом станете, подвезете меня за это бесплатно, без билета». — «Тогда, — говорю, — напрасно вы стараетесь, гражданин Ветросов. Я вас и без билета и с билетом не повезу. Нам с вами не по дороге, гражданин Ветросов. В нашем поезде другие пассажиры поедут». Так мы и поговорили. Как ты думаешь, правильно?

— В общем-то правильно. Но туманный разговор какой-то, фигуральный.

— Вот именно фигуральный, — подтвердил Яков. — Но Ветрос, хотя и дурак, главное понял: что машинистом буду я, а не он. Вот и подхалимничает заранее.

— А скоро ты будешь машинистом?

Яков вздохнул.

— И скоро и не скоро. Это, брат, наука нелегкая.

— А пока, значит, кочегаром ездишь?

— Пока еще не езжу. Я кочегар-шлакочист. Уголь в топке сгорает, а на колосниках шлак остается. Не почистишь топку — нет у паровоза скорости. Вот я и чищу…

— Поэтому и живгазета у вас «Красный шлакочист»?

Яков кивнул головой.

— А ты видел?

— Афишу видел.

— Завтра мы выступаем. Приходи — не пожалеешь. Хвастать не буду, но люди говорят, что здорово получается.

Якова позвали. Он оглянулся и недовольно поморщился.

— Сейчас будет мне протирка и смазка, — сказал он. — Это член бюро нашей ячейки.

К нам подошел парень лет восемнадцати-двадцати. Внешне он мало чем отличался от Чапичева — на нем была такая же брезентовая роба, такие же ботинки и такая же, как у Якова, кепка, надетая козырьком назад. Только измазан он был больше, чем Яков, будто нарочно измазался сажей, мазутом, угольной пылью.

— Прохлаждаешься, Чапичев? — сказал парень.

Яков не ответил. Парень поставил на землю масленку, вытер паклей руки, достал из нагрудного кармана папиросы.

— Закуривай, Чапичев, — предложил он.

На меня он не обратил никакого внимания. А я смотрел на него во все глаза. Черт побери, какое знакомое лицо! Нет, я никогда нигде не встречался с этим парнем. А лицо все-таки знакомое.

— Ну что ж ты, бери, раз дают, — поторопил парень.

— Не курю, — сказал Яков.

Парень закурил. Слегка откинув назад голову, пустил в небо тонкую струйку дыма.

— Значит, прохлаждаешься, Чапичев? — снова спросил он.

И снова Яков не ответил. Мне стало как-то не по себе. Показалось, что мой смелый дружок по-глупому робеет перед членом бюро. Обидно, если это так.

— Работать надо, а ты… — подзуживал парень.

— Корешок ко мне пришел, — пояснил Яков. — Давно не виделись, и вот…

— Дружба дружбой, а служба службой, — жестко отрезал член бюро. — На тебя, Чапичев, жалоба поступила.

— От кого?

— Это неважно от кого. Важно на что. Плохо работаешь, Чапичев, медленно работаешь. Задерживаешь паровозы.

— Так я же шлакочистом недавно, только осваиваю.

— Медленно осваиваешь.

— Москва тоже, говорят, не сразу строилась…

Парень внимательно, с ног до головы оглядел Якова, бросил на землю недокуренную папиросу и тщательно притоптал ее ботинком.

— Вот как ты заговорил, Чапичев. А ты знаешь, чем это пахнет?

— Не знаю, — пожал плечами Яков.

— Оппортунизмом это пахнет. Правым уклоном. Ты лучше брось эти гнилые рассуждения, Чапичев. Если все так будут рассуждать, мы никогда социализма не построим.

— Послушай, а зачем тебе социализм? — тихо и все так же смиренно спросил Яков. Но я заметил, как сверкнул в его глазах озорной и дерзкий огонек. Как же я мог подумать, что он оробел? Яков Чапичев — и робость! Ну, это дудки! Теперь оробел и растерялся член бюро.

— Мне? — спросил он.

— Да, тебе лично.

Парень побагровел. Даже сквозь измазанные сажей щеки пробилась алая краска:

— Тебе это так не пройдет, Чапичев. Мы еще на бюро поговорим. Посмотрим, что запоешь.