Советские каторжанки - Нина Одолинская

Дорогая мама, очень хочется домой, увидеть тебя.

Дела мои таковы: еще в декабре из Москвы затребовали мою характеристику. Из лагеря выслали хорошую. Значит, дело мое где-то на пересмотре. Результата еще нет до сих пор. Недавно вызывали печатать пальцы — тоже, говорят, к пересмотру. Да, а с неделю тому назад отпустили с отправкой на родину одну женщину, а ее и моя характеристики были высланы одновременно в Москву.

От тети Сони, мама, тебе привет самый сердечный. Мы с ней на радостях компоту наварили, запили толокном. И то и другое получилось необыкновенно вкусным.

Я тебе дам еще два адреса в Одессе, ты сходи обязательно по этим адресам. Со мной в одном бараке живут Софа и Валя, девочки обе хорошие, думаю, что у их мам найдется много общего в общем горе и в хлопотах. Обе мои подруги живы-здоровы. Но письма получаю только я, а они почему-то нет. Очень просили, чтобы я написала тебе их адреса. Сходи обязательно.

Тетя Соня была очень рада, что ты упоминаешь о ней в письме. Передает привет самый сердечный. Даю адрес ее сына и ее сестры, Елизаветы Павловны. Познакомься с ними письмами. Это очень, очень хорошие люди. Им расскажи, как хлопотать по делу тети Сони».

Мама писала, ходила по адресам в Одессе. Знакомилась, давала советы, после того как отправила в Москву прошение о пересмотре дела дочери. Ей было очень нелегко одной, с крохотной пенсией посылать мне посылки. И ее хлопоты всегда приносили результаты — мои подруги начинали получать весточки из дому. А тетя Соня, жизнерадостная и говорливая, рассказывала об этом, и люди шли ко мне, веря в мою легкую руку. Мы с ней очень сдружились. Тетя Соня проявляла заботу, а я принимала с благодарностью и радостью ее доброту, чем-то похожую на материнскую.

С Марусей и Оксаной я встречалась тогда, когда надо было поговорить о делах и заботах, далеких от житейских нужд. У них был свой круг товарок-землячек. Бытовые дела и заботы — у каждой свои. Ну а тетю Соню любили все. Ее любовь и сочувствие к осиротевшим, по сути, девчатам не признавали национальных различий.

Глава 10. СПЕЦЛАГЕРЬ

В начале 1949 года было объявлено, что каторжан по велению высокого начальства разделят: часть из них попадает в общие трудовые лагеря, а часть — в спецлагерь особого режима.

В общих лагерях номеров носить не будут, режим будет полегче и работа тоже — на заводах и фабриках Норильска, заключенные даже будут получать зарплату. А в спецлагере по-прежнему будут работать в карьерах.

После долгих дней тревожного и томительного ожидания выяснилось, что я попадаю в спецлагерь. Со мною остаются тетя Соня, Маруся и Оксана, а Ульяна уедет. Мы сильно горевали о разлуке с тихой и доброй Ульянкой и переживали за нее. Она казалась очень беспомощной.

Как сложилась судьба Ульяны Дунчич? Куда она попала? До сих пор этого никто не знает. У нее не осталось никого из близких родственников, и искать ее было некому.

«Апрель 1949 года.

Здравствуй, милая, дорогая мамочка! Получила твою открытку, в которой ты сообщаешь, что отправила мне много писем и фотографий. Дорогая мама, не посылай мне пока никаких фотографий, нам запретили их держать, не отдают на почте и отбирают, если найдут. Вообще режим стал намного строже, но это все ерунда.

Я теперь часто достаю книги, читаю сама и читаю вслух девчатам — словом, пока не скучаю. Жаль только, что бумагу у меня забрали. Видно, для канцелярии понадобилась — сделали обыск и у всех позабирали чистую бумагу. Здесь ведь бумагу достать трудно, пишут на оберточной да на дощечках. Не разрешают иметь деньги, не дают ничего с лицевого счета и не платят зарплату. Видно, введены строгости в связи с новым начальством.

Хотели отобрать все личные вещи, но в лагере мужчин запрете- стовали, так как одеты все в казенное плохо, холодно. Но минула нас чаша сия, слава Богу! Так что прислать мне можно будет кое-что, а то я боялась, что ты пришлешь платье, а у меня заберут. Можно присылать, пришли, мама, платье, я уже писала, свитер, платок. Пару белья или какой-либо материи — я сама сошью. Если недорого купить — пришли туфли размера 39. Деньги отдавать не будут, так что если пришлешь, то запрячь на дне коробки или банки, вшей в толстую часть платья (в плечико накладное), вклей в стенку пачки — в общем, сама придумай. А лучше присылай в каждой посылке густой гребешок, расческу, зубную щетку, зеркальце. Эти предметы ценятся по 10-15-20 рублей, перья и иголки — по рублю за штуку.

Пришли хорошего табачку, его всегда можно выменять на продукты. Бумагу лучше присылай тетрадками, но можно и белую, только она быстрее расходится. Чернила у меня есть. Пришли обязательно цветных ниток, катушечных простых белых и черных и пару катушек № 60 и 80 для филейки — надо всем этим премудростям поучиться, пора уже. Мама, торбочки сделай такие, чтобы можно было переделать или перешить на что-либо.

Остальное все как в прошлом году, ничего не прошу — что можешь, то и пришли, только очень не затрачивайся. Мне так больно, что в свои 30 лет мне приходится быть на твоем иждивении! Мама, милая, как это все надоело, как страшно хочется домой!

Мама, если ты считаешь мое дело очень скверным, напиши прошение о помиловании, может быть, хоть срок сбавят. Я уже потеряла всякую надежду на что-то хорошее. Всех нас, политических, собрали в спецлагерь и потому выдумали всякие строгости. Писать можно только один раз в полгода, но я ухитряюсь как умею. Поэтому, когда получишь это письмо и напишешь ответ — сообщи, что получила второе письмо от «тети Шуры», и так нумеруй дальше каждое следующее письмо, а я буду знать, что ты все получаешь, а то я не знаю, доходят ли мои письма. № 1 («от тети Шуры») я уже послала тебе, получила ли ты?

У меня есть новый друг — одна пожилая женщина из Ленинграда, пережившая блокаду, Татьяна Михайловна. Я почти каждый день бываю у нее, когда достаем что-нибудь почитать — читаем вместе. Она очень много знает и помнит, работала когда-то редактором в научном издательстве. Пережила очень много, потеряла во время войны почти всех, осталась совсем одна. Конечно, с ней у меня гораздо больше общего, чем с тетей Соней, но тетя Соня — старый друг. Сын тети Сони прислал мне очень теплое письмецо, такое, что женщины наши читали и плакали. И он, и дочь ее называют меня «сестричка». А Татьяна Михайловна мне дорога тем, что поняла меня очень хорошо и тем стала для меня как родная, отогрела мою душу и вдохнула в меня желание думать, учиться, наблюдать, стремиться стать такой, как и прежде. Я тебе уже писала про нее и даже вложила листок — письмо от нее. Так что привет тебе от тети Сони и от Татьяны Михайловны самый сердечный.

Валя и Софа ждут от тебя известий. Они обе уже получают письма из дома, но ждут твоего рассказа о посещении их матерей.