Истории, связанные одной жизнью - Юрий Штеренберг

наш госпиталь в пути — двигаемся либо с запада на восток, либо в обратном направлении. Папа с медицинским персоналом проводит занятия по фармакологии (или фармакопии?). Безо всякой подготовки, в отсутствие каких либо учебников он по памяти называет десятки-сотни лекарств и их содержимое в процентах. Для меня это было удивительным. Кстати, я не помню случая, чтобы он практически мгновенно не разгадал бы какую-либо шараду, ребус и т. п.;

сентябрь 1942. После многих приключений, связанных с выходом из окружения (вернее, из полуокружения) через предгорья Чечни, не зная, где находятся мама и Инна, мы с папой оказываемся в Баку. Госпиталь должен переплыть через Каспий и развернуться где-то в Средней Азии. А я, решив, что наступило самое подходящее время реализовать свою детскую мечту — стать моряком, вопреки возражениям и уговорам отца, подаю документы в Бакинскую Военно-Морскую спецшколу. В один и тот же день должны были состояться два события: отплытие госпиталя и мой приход с вещами в спецшколу. Папа пошел меня провожать, в руках у меня только маленький коричневый чемоданчик. Мы подходим к воротам школы. Остановились. Я посмотрел папе в глаза и. — с размаху бросаю на землю свой чемоданчик. Мы отплываем в Среднюю Азию.

Я решил описать главные события нашей семьи во время войны в одном месте, в этой главе. События того времени хорошо врезались в память, настолько крепко, что по окончании войны мне казалось, что я могу вспомнить каждый день из этих четырех лет. Сейчас, конечно, уже далеко не так. Но все равно, отдельные картины я вижу достаточно четко. Однако увлекаться не буду — опишу только канву событий.

В июле 1941 отца мобилизуют как провизора и в воинском звании интенданта третьего ранга (одна шпала) направляют начальником аптеки эвакогоспиталя №2095. Госпиталь организован на базе желудочно-кишечного санатория, который размещался в Северном поселке города Ростова-на-Дону. (Через двенадцать лет я уже со своей семьей тоже оказываюсь в Северном поселке. Я написал “двенадцать лет” и подумал, насколько же они оказались емкими и длинными, эти двенадцать лет. Такое впечатление, что они вместили в себя событий не меньше, чем последующие без малого полвека.)

Немцы стремительно наступают. В августе или в сентябре начались первые бомбежки Ростова. Кто может, бежит на восток, на юг. Почему-то решено вывозить эвакогоспитали из Ростова не по железной дороге, а речным способом. Госпитали с имуществом, медперсоналом и их многочисленными иждивенцами грузят на большие баржи. Баржи, их было не менее четырех, соединенные друг с другом — нос к корме — вместили в себя не менее 15-20 госпиталей, все госпитали города. Народа очень много, все трюмы и палубы забиты людьми и имуществом.

И вот 12 октября караван поплыл вверх по Дону — его не очень уверенно, со скоростью, не превышающей 2-3 километра в час, потащил один маленький буксир. Слава Богу, немцы нас почему-то не бомбили — лучшей мишени представить себе невозможно. Через неделю — десять дней добрались мы до Калача-на-Дону, небольшого городка на излучине Дона, узловой железнодорожной станции. Из бытовых особенностей этого “круиза” запомнились ’’удобства”. На корме каждой баржи были сооружены по две будки, и к каждой будке постоянно стояла очередь из нескольких десятков человек. Благоразумные люди, а их было немало, выходя из туалета, тут же становились в хвост очереди — наш караван двигался медленно и очень редко останавливался.

Так получилось, что на нашей барже оказался и госпиталь, в котором работал Соломон Владимирович Фиранер, и мы с его сыном, моим другом Сеней, проделали это путешествие вместе. Сеня был очень важным, в офицерской шинели, которую он не снимал при любой погоде, но которая уже не соответствовала его статусу — ну, прямо как Грушницкий у Лермонтова. Дело в том, что один месяц, сентябрь 1941, Сеня проучился в Ростовской артиллерийской спецшколе и, признаться, я тогда ему очень завидовал — ведь нам было только по пятнадцать лет. Но когда надо было покидать Ростов, родители забрали Сеню из спецшколы, ну а шинель осталась.

Тут же на барже, практически на глазах у “путешественников”, завершалась романтическая фаза любви Нины — старшей сестры Сени: вместе с ней отправлялся в эвакуацию и ее жених — Игорь Миронов; почему он не был взят в армию, я не помню. Несмотря на утомительность этой поездки и далеко не радужное настроение, мы не могли не любоваться родными зелеными берегами Дона, на редких остановках иногда удавалось купить фрукты, виноград. Помню, где-то в районе Цимлянской мы с Сеней, выскочив на берег, решили попробовать свежее донское вино, которое в это время и в этих местах повсеместно изготовлялось, и нам это удалось. Едва не опоздав к отплытию, мы появились перед нашими родителями навеселе, причем, изрядном.

В Калаче нас выгрузили на берег, и через несколько дней на железнодорожную станцию стали подавать составы. В один состав грузилось несколько госпиталей, назначенных в одно направление. Составы формировались из товарных вагонов, оборудованных под “теплушки”. В центре вагона стояла железная печь, а торцевые передние и задние части вагона имели по две полки, размещенные одна над другой, такие, что человек мог лечь на эту полку “с ногами”, а число человек на одну полку, мне кажется, доходило до шести или даже до восьми.

На полках размещались семьями или группами, думаю, что не случайными. Медперсонал был в основном молодежный, даже возраст врачей, как правило, не превышал сорока лет. Самым старшим и очень уважаемым был шестидесятилетний хирург — армянин Абрам Семенович Балабанов. Возрастной состав определял и общее приподнятое настроение людей. Причем, такой настрой был независим от того, двигались ли мы от фронта или на фронт (что произошло через несколько месяцев). Само собой разумеется, что без любви дело не обходилось.

Итак, где-то в начале ноября наш эшелон взял курс на восток. Точное место дислокации нам не говорили, но все знали, что мы едем в Среднюю Азию. Ехали мы долго — что-то около месяца. Днем мы, как правило, пропускали воинские эшелоны, едущие на фронт, а по ночам двигались от станции к станции, где нас загоняли на какие-нибудь “-дцатые” пути, и ни один человек не знал, когда мы тронемся дальше. Конечно, все станционные магазины были пусты, максимум — это кипяток, но почти на всем пути сорок первого года мы сталкивались с необъяснимым парадоксом, особенно с позиции настоящего времени: если на полках в магазинах что-либо лежало, то это были консервы из крабов “снатка”, их почему-то никто не покупал. Но наш госпиталь имел далеко не плохие запасы продуктов, вывезенные из ростовского санатория, а повар, Петя, был великолепным мастером, и мы почти регулярно имели горячую и вкусную еду.