Александр Первый и тайна Федора Козьмича - К. Кудряшов

Упорный отказ Александра от лекарства защитники легенды объясняют сложившимся у императора решением уйти от власти, мысль о чем и вызвала то тревожное состояние его души, которое подметил Виллие. Такое же предположение вносит вырвавшееся признание Александра: «У меня свои причины».

Однако тревожное настроение Александра I вполне объясняется теми сведениями, которые он получил о заговоре тайных обществ именно 10 ноября, — дата, которой Виллие и пометил свое наблюдение. Показания Тарасова, дополненные письмом Дибича, выясняют, что в ночь с 10 на 11 ноября прибыл с секретным донесением унтер-офицер Шервуд, которого государь принял секретно в кабинете, полчаса говорил с ним и затем приказал тотчас же выехать из Таганрога и притом так, чтобы никто не мог узнать о его приезде в Таганрог. Одновременно государь дал секретное повеление нескольким ответственным офицерам, в том числе коменданту города, приказав тотчас же немедленно выехать из Таганрога так, «чтобы никто не заметил их выезда». Дибича точно также, по его словам, «10 к вечеру призывал к себе» государь, «дал приказание о самых важных предметах, и 11 числа выслушал во всей подробности» сделанное Дибичем «исполнение». Причины для тревожного состояния души Александра I, таким образом, были. Но Виллие не мог о них знать, ибо прием Шервуда и в связи с этим распоряжения государя делались настолько секретно, что о некоторых из них, по словам Тарасова, ,«не знал даже и начальник штаба его величества барон Дибич».

Отказ от лекарств мог быть вызван просто тем, что Александр вообще избегал лечиться («Я умею сам себя лечить») и не любил лекарств, — черта, которая еще обострялась всем известной его подозрительностью. Достаточно вспомнить, какую тревогу поднял он незадолго до смерти из-за камушка, попавшего ему в ,пищу! Фраза: «Я имею свои причины» — указывает на нежелание государя о них рассказать. И в самом деле, странно было ожидать, чтобы император рассказал своему медику о тайных тревогах, которые скрыл даже от самой императрицы и начальника своего штаба. Донесения Шервуда, привезенные вечером 10 ноября, видимо, разбудили подозрительность императора, ибо на другой же день он давал Елизавете Алексеевне «попробовать питье, в котором ему казался какой то привкус», ссылался на камердинера, который нашел «то же самое», и, наконец, позвал Виллие, но последний утверждал, что «этого не может быть», и т. д. Ему постоянно мерещилось, что его отравят.

Привожу и другое объяснение, которое могут предложить. При свойственной Александру меланхолии, при пониженной болезнью психике, полученное известие о тайных заговорах на его жизнь могло возбудить в нем вообще отвращение к жизни. Тогда, решив умереть, он должен был (что и наблюдалось) упорно отказываться от всех лекарств до тех пор, пока не наступил кризис, и ему вынуждены были, наконец, прямо сказать в присутствии императрицы, что теперь спасения нет, и остается прибегнуть к причащению исполнить «последний христианский долг». Согласие Александра после причастия на принятие лекарств, в таком случае, не противоречило бы его решению: ведь, по уверениям врачей, лекарства уже не могли вернуть его к жизни, и он — позволил поставить себе пиявки. Есть одно любопытное известие, которое может служить этому подтверждением. В дипломатических воспоминаниях лорда Лофтуса приведен рассказ, слышанный им в Петербурге от Виллие. Когда императору Александру, с его согласия, поставили пиявки, он спросил императрицу и Виллие, довольны ли они теперь. Они только что успели высказать свое удовольствие, как вдруг государь сорвал с себя пиявки, которые единственно могли спасти его жизнь. Виллие сказал при этом Лофтусу, что, по-видимому, Александр искал смерти и отказывался от всех средств, которые могли отвратить ее. Смерть императора Александра, по словам Лофтуса, «всегда останется необъяснимой тайной и дала повод к многим неправдоподобным рассказам о том, что его будто бы отравили, что он кончил самоубийством или же, наконец, что его будто бы умертвили». Но известие Лофтуса, за исключением одного свидетельства, очень ненадежного, никем из приближенных государя не подтверждается, и потому кажется сомнительным. Вот почему объяснение тревоги Александра известием о заговоре я считаю не только более простым, но и более правдоподобным.

Далее, имеются «загадочные» выражения в письме княгини Софии Волконской (из Таганрога от 31 декабря 1825 г.), которая сообщает Марии Федоровне о том, что «некоторые лица, находившиеся вблизи особы государя, подозревали и подтвердили одно обстоятельство», которое только муж ее, П. М. Волконский, «мог один заметить более положительно, чем другие». Выражается надежда, что сообщаемое «тягостное обстоятельство» императрица передаст «тому, кому важно знать это интимное наблюдение о нравственном душевном состоянии» покойного императора. Волконская заканчивает обещанием «сохранить до конца своих дней» это «воспоминание, которое потом умрет вместе с нею».

Но и в этом письме с его туманными выражениями ничто не вынуждает видеть какой-либо намек на удаление Александра I от власти в Таганроге. Письмо это было подробно изучено. Вполне удовлетворительно выяснено, что речь в нем идет о каких-то «проявлениях внутренней борьбы», происходившей в душе императора, которые, хотя и выходили иногда наружу, становясь заметными окружающим, но только князь Волконский яснее других догадывался о причине беспокойства императора. «Тягостное обстоятельство», по мнению С. Волконской, императрица передаст «тому, кому важно это знать», т. е., очевидно, Николаю I. Соображая, что Александр I не высказывался о своей душевной тревоге, ибо о ней приходилось окружающим (даже и Волконскому) лишь «догадываться», и что сообщение о причине тревоги было «важно знать» Николаю I, следует придти к выводу, что письмо касается все того же донесения (10-го ноября) о тайных обществах. Письмо помечено 31 декабря, следовательно, оно является откликом на события 14 декабря в Петербурге, о чем только недавно могли узнать в Таганроге. Не удивительно, что Волконский, находясь всех ближе к императору, «яснее других» догадывался о причинах тревоги Александра I, но не мог о них «знать», ибо государь секретные известия утаил от всех, и о них стало известно лишь позднее. В своих «Мемуарах» Шуазель-Гуфье кончину императора объясняет огорчением, вызванным известиями о тайном заговоре декабристов; она уверяет, будто бы известие об этом заговоре сильно подействовало на государя, и он нарочно удалился из столицы для того, чтобы обсудить это дело на свободе, вдали от двора и влияний высокопоставленных лиц; во время болезни у него будто бы вырвались слова, которые объяснили окружающим тревожившие его мысли: «Чудовища! неблагодарные! я хотел только счастия их». Она приписывает этому огорчению болезнь и самую смерть государя. Несомненно, действие этой причины преувеличено, но мы видели, что это объяснение не так далеко от истины.