Тень - Иван Филиппов

– Ну, когда тайна слона вам объяснена, может быть, у вас есть какие-то еще вопросы?

Степе даже почудилась издевка в словах покойного профессора.

– Где я? Что это за место? – уже задав вопрос, он вдруг понял, что не очень хочет знать ответ. Точнее, хочет, но только при условии, что ответом будет вменяемое объяснение и что профессор не будет валять дурака и рассказывать, что Степа «умер»… Степа смотрел на Вознесенского с некоторой сдержанной надеждой.

Профессор Вознесенский еще раз откашлялся и повернулся к собравшимся в зале, как будто бы собираясь отвечать не лично Степе, а сразу всем. Так оно и было, в профессоре проснулись его прежние университетские привычки, и вместо простого ответа Степа приготовился выслушать обстоятельную лекцию.

– Знаете ли вы, Степа, что такое подсознание? Как учили нас профессора фон Гартман и Юнг, это часть нашего сознания, ведущая фактически самостоятельное существование. В подсознании мыслительные или рефлекторные процессы идут совершенно без участия нашего с вами сознания, – он сделал паузу, чтобы Степа мог прочувствовать важность момента, и продолжал: – Подсознание есть не только у людей, оно есть и у городов.

Слова профессора Вознесенского обволакивали Степу и убаюкивали его. Он почувствовал неожиданное спокойствие, хотя до сих пор пока ничего из его ответа не понял.

Профессор продолжал:

– С момента, когда первый человек вырыл свою примитивную землянку на берегу реки и решил, что место это ему нравится и уходить отсюда он больше не собирается, вокруг него начинает расти город. Город не как привычное нам название населенного пункта, а город как явление метафизическое. Город – это не здания, город – это люди. А люди живут вместе, и каждый день они испытывают острые эмоции: любовь, жалость, ненависть, отчаяние, счастье. Эти эмоции никуда не деваются, из них строится мир городского подсознания. Здесь живет история города, его страхи и его воспоминания. Они копятся тут веками…

Степа вспомнил странные дома, мимо которых они проходили по дороге к терему, и перебил профессора:

– А эти дома, они… это корни?

Вознесенский сначала нахмурился, недовольный тем, что его перебили, но потом снова расцвел.

– Как точно замечено! Именно так, корни. Исторические корни. Люди одушевляют дома, для них дом становится понятием, сопряженным со счастьем, с покоем или, напротив, с горем и болью. Как бы то ни было, дома пропитываются нашими чувствами и перестают быть банальным штабелем стройматериалов. Чем дольше дом стоит в одном месте, чем дольше люди живут в нем, тем глубже его корни проникают сюда – в подсознание города, в Подмосковие. Логично предположить, что такие пространства есть под каждым городом на планете, но это лишь моя теория. Вы понимаете, Степан, в вопросах путешествий мы здесь несколько ограниченны.

Профессор Вознесенский пристально посмотрел на Степу, а затем обвел взглядом всех собравшихся. По старой привычке, казалось, он ищет студентов, воспользовавшихся его лекцией, чтобы вздремнуть. Но в зале никто не спал, напротив, все довольно внимательно следили за профессором и Степой. Может быть, даже больше за Степой, по крайней мере, ему самому казалось именно так.

– Как я говорил, люди одушевляют дома, делают их живыми. И город становится живым, как становится живым улей благодаря разуму тысяч пчел, живущих в нем.

– А вы тогда кто?

Степа хотел удержаться и не перебивать, но он испугался, что если не остановить профессора, то он будет говорить бесконечно, и тогда Степа просто заснет. Вознесенский поморщился.

– Мы – все мы – забытые души. Потерянные. Вот вы, Степа, наверняка знаете о древней традиции класть умершим монеты на глаза? Древние греки верили, что этими монетами покойные расплачиваются с Хароном. С перевозчиком, который должен был перевезти их через реку Забвения из мира Живых в страну Мертвых. Древние греки были очень умны, очень! Конечно, никакого Харона не существует, но сам принцип они угадали верно. После смерти душа человеческая должна быть формально передана царству мертвых. Человечество знает об этом, это знание заложено в нашем ДНК, и именно поэтому обряды погребения существуют у всех племен мира. Погребенный мертвец передан, так сказать, вышестоящей инстанции. Из чего следует, что непогребенный покойник…

Степа уже не слушал. Он отчаялся и понял, что Вознесенский несет всю ту же ахинею, что и Фомич, просто другими, более красивыми и еще менее понятными словами. Не слушая профессора, он начал оглядываться по сторонам. Вознесенский продолжал:

– …ждем Страшного суда. Если мертвые, которых похоронили по всем правилам, сразу узнают о своей дальнейшей судьбе и отправляются в Ад или Рай, то мы вынуждены томиться в прихожей. И нет, отвечая на ваш незаданный, но очевидный, вопрос, – это не Чистилище. Чистилище подразумевает возможность изменить, так сказать, свой статус. Попасть ценой дополнительных усилий в Рай. Мы такой возможности здесь не имеем, тут можно только ждать. И мы ждем. Всех нас кто-то убил и как-то спрятал, кого-то утопили в Москве-реке, кого-то замуровали, спрятали в канаве, закопали в парке или расчленили и скормили собакам, как вот отца Валериана.

Тут Вознесенский приветливо помахал рукой одному из священников, стоявших при входе в зал, и Степа с ужасом увидел деталь, почему-то ускользнувшую от его взгляда: один из священников держал на согнутой руке голову. Голова была обглоданная, с запекшейся кровью в длинных седых волосах. Очевидно, это и был отец Валериан, о котором говорил профессор, потому что он весело подмигнул оторопевшему Степе.

Степа помотал головой. Нет, он не будет отвлекаться. Пока профессор Вознесенский рассказывал ему про подсознание и царство мертвых, в голове у него родилась спасительная мысль.

Он понял: да, в него стреляли, но он не умер, а впал в кому.

И все безумие последних часов есть не что иное, как галлюцинация. Он в коме, и все это ему видится. Степа когда-то читал в одной бесплатной газете, что людям в коме кажется, будто они попали в лабиринт, и те, кто из него выбираются, приходят в себя. Ну а все остальные так до конца жизни и бродят по глубинам своего подсознания. Эта мысль успокоила Степу. Раз все происходящее – лишь плод его больного подсознания и он в лабиринте, значит, надо просто найти из него выход, и все будет хорошо. А пока он подыграет своему воспаленному воображению и, может быть, усыпит его бдительность. Степа решительно повернулся к Вознесенскому.

– А вы, профессор, как здесь оказались?

Вознесенский разулыбался и чуть не замурчал от удовольствия. Степа только сейчас обратил внимание, как похож на большого важного кота этот пожилой ученый. Вознесенский ждал, чтобы Степа спросил его об обстоятельствах его безвременной кончины, и был доволен таким вопросом.

– Как хорошо,