Пациент скорее жив - Ирина Градова

Настало время возвращаться, ведь я выполнила свой план и, что гораздо важнее, исчерпала материальные резервы. О том, чтобы идти пешком с сумками, не могло быть и речи – жара и тяжести несовместимы. Следуя указаниям Лицкявичуса, я старалась в автобусе не ездить: конечно, мало шансов встретить знакомых так далеко от мест, где я живу и работаю, но наш мир такой маленький! Но сейчас я решила все же прокатиться на общественном транспорте. И меня удивило количество пассажиров в столь ранний час: предполагается, что днем большинство людей должно работать.

Автобус притормозил, и женщина, сидевшая рядом со мной, заторопилась к выходу, проталкиваясь сквозь толпу.

– Не возражаете?

Я удивленно подняла глаза: Лицкявичус ловко опустился на сиденье рядом со мной, прежде чем ушлая девица, надувшая во рту пузырь розовой жвачки, успела среагировать и опередить его.

– Вы? Здесь? – недоуменно пробормотала я.

– Ехал за вами.

От него пахло табаком и дымом. Обычно мне этот запах не нравится: ни мой бывший муж, ни Олег не курят, и я всегда считала отсутствие пагубного пристрастия к сигаретам большим плюсом в мужчине. Тем не менее, как ни странно, Лицкявичусу это шло – и сигаретный дым, и то, как его запах смешивался с ароматом дорогой туалетной воды.

– Мне было необходимо развеяться… – начала я. Но он прервал меня:

– Не надо оправдываться – дело житейское. Честно говоря, удивлен, что вы вообще выдержали так долго. Для вашей деятельной натуры сидение в одиночестве должно казаться настоящим кошмаром.

Я пристыженно опустила глаза. Глава ОМР назвал меня деятельной, но вся моя «деятельность» пока что так ни к чему и не привела!

– Вика передала мне все, что вам удалось выяснить, – продолжал Лицкявичус. – Мы проверили старшую медсестру – похоже, она рассказала вам правду о своем семейном положении. Еще вы просили узнать насчет медбрата…

– Кстати, о нем есть информация! – воскликнула я, радуясь случаю продемонстрировать хоть какие-то полезные сведения.

После моего краткого рассказа о стычке с Антоном и последующем разоблачении его воровства со склада медикаментов Лицкявичус некоторое время молчал.

– Что ж, – произнес он наконец, – это вполне согласуется с тем, что я о нем узнал. Антон Головатый работает в Светлогорской больнице чуть больше года. Судя по отзывам, молодой человек на довольно хорошем счету, а легкие нарушения, например, мелкое вымогательство и злоупотребление горячительными напитками, ему прощают благодаря покровительству старшей медсестры и заведующей отделением, считающей его незаменимым. Но есть одна странность.

– Какая? – жадно впилась я глазами в лицо говорившего.

– До того как Антон появился в больнице, сведения о нем напрочь отсутствуют!

– Серьезно? Да как же такое возможно?

– Вот то-то и странно, – кивнул Лицкявичус. – Я напряг всех своих знакомых в органах, но никто так и не сумел ничего путного выяснить. Создается впечатление, что этого человека не существует…

– Так же, как и моей Анны Евстафьевой! – вырвалось у меня.

– Вот уж нет, – возразил глава ОМР. – Анна как раз существует, только живет она теперь не в Питере, а в Колпине, работает в местной больнице. Она никогда не приезжает в город, потому что все в «вашей» биографии правда – и муж, отобравший квартиру, и отсутствие детей. Мы специально подобрали женщину, информация о которой была бы правдивой: в случае чего любой сможет выяснить правду о ней и увидеть, что она полностью совпадает с вашей «легендой». А вот Головатый… Что-то с ним наверняка нечисто. Поэтому, Агния, будьте предельно осторожны: его агрессивное поведение, конечно, может являться следствием злоупотребления наркотиками и седативными препаратами, но вполне вероятно, медбрат является одним из звеньев в цепи нарушений и злоупотреблений в Светлогорке. Как, например, ему удается доставать медикаменты в таких количествах?

– Может, он знаком с парнем на складе? – предположила я.

– А может, их больше, чем двое.

– Наверное, я зря попросила Антона разыскать пропавших пациентов? – неуверенно спросила я. – Если он с этим связан…

– Вы все сделали правильно, – вновь перебил Лицкявичус. – Поиском пациентов занимаетесь не только вы, но никто до сих пор не выяснил хотя бы той малости, что удалось вам. По крайней мере теперь мы точно знаем, что Тихомирова и Стариков лежали в Светлогорской больнице и что сведения об их выписке отсутствуют в записях отделения. Возможно, они есть в бумажном варианте. Или где-то еще.

– Например, в приемном отделении, – подсказала я. – Мне так и не удалось покопаться в их компьютере, хотя я честно пыталась – дежурные ни на минуту не оставляют его без присмотра! Надеюсь, Антону удастся воспользоваться своими связями.

– Поживем – увидим, – согласился Лицкявичус. – Но, Агния, запомните одно: как только вы почувствуете, что запахло жареным, тут же свяжитесь со мной или с Викой и уносите ноги. Вам ясно?

Я кивнула.

– Учтите, я говорю совершенно серьезно! – продолжил Андрей Эдуардович, видно, подметив, что я не слишком большое значение придала его предостережению. – Я вовсе не намерен терять своих сотрудников, Агния Кирилловна, так и знайте.

Я даже удивилась, как приятно мне было беспокойство главы ОМР. Так приятно, что я даже не стала ему напоминать, что официально не являюсь его сотрудницей. И еще: мое собственное имя в его устах звучало настоящей музыкой, ведь в последнее время меня все называли Анной, и исключение изредка составляли только мама да Вика – и то по телефону.

В свою квартиру я вернулась в приподнятом настроении, точно зная, что моя деятельность действительно приносит хоть маленькую, но пользу. Мне казалось, что я ничего важного не узнала и зря провела в больнице целых две недели, но Лицкявичусу удалось убедить меня в моей неправоте. Теперь я не сомневалась, что выясню еще больше с помощью Антона и, вполне вероятно, смогу помочь людям, попавшим в беду. От моей утренней депрессии не осталось и следа. И даже то, что квартира, где приходилось жить, мне не принадлежит, а каждую вещь для нее выбирал другой, совершенно незнакомый мне человек (что сильнейшим образом раздражало меня еще несколько часов назад), уже не казалось таким неприятным.

Проходя мимо кровати, расположенной у самой двери палаты, я почувствовала, как лежащая на ней женщина тихонько дернула меня за рукав.

– Вам нехорошо? – встревоженно спросила я.

– Да нет, дело не во мне, – ответила она. – Старушка-то наша, похоже, совсем плоха. Может, не от того ее лечат?

– В смысле?

– Сегодня утром Полина Игнатьевна, как обычно, пошла в туалет и упала! И, между прочим, уже не в первый раз!

Выглядела престарелая пациентка и в самом деле неважно, что было заметно даже невооруженным глазом. Тем не менее я не хотела нагнетать обстановку, а потому бодро поздоровалась с ней и сняла защитный колпачок со шприца с инсулином.

– Утренний укольчик! – заявила я. – Ложимся на бочок!

Полина Игнатьевна с кряхтением повиновалась.

– А почему у нас такая одышка? – поинтересовалась я.

– Ой, Аннушка, уж и не знаю! – жалобно ответила больная. – Ничего понять не могу: давление мне вроде бы снижают, голова не болит, но что-то мне плохо…

– А инсулин-то вам кололи на ночь?

– А как же, все по расписанию!

– Ну-ка, Полина Игнатьевна, – сказала я, откладывая шприц и присаживаясь на койку, – поведайте мне, что вас беспокоит.

Старушка, распахнув глаза, посмотрела на меня. Наверное, она удивилась, с чего вдруг простая медсестра начала разговаривать, как доктор, но спорить не стала: в ее положении любая помощь могла пригодиться. По мере того как пациентка рассказывала, я хмурилась, понимая, что с ней и в самом деле творится нечто непонятное. По всему выходило, что, несмотря на использование инсулина, состояние Полины Игнатьевны не только не улучшалось, но даже ухудшалось. Я готова признать, что многие, особенно из младшего персонала, не любят пациентов, чьи хронические болезни не имеют отношения к отделению, где они в данный момент находятся, – это лишнее беспокойство, даже несмотря на то, что свои лекарства больные покупают сами. Медсестра, в обязанности которой входило сделать Полине Игнатьевне вечерний укол, вполне могла пренебречь своими обязанностями, но старушка поклялась, что укол сделали вовремя. И однако у Сапелкиной наблюдались все симптомы, характерные для повышенного сахара у диабетика, – потливость, усталость, ломота в конечностях.

– Давайте-ка измерим вам сахар, – сказала я, поднимаясь.

Соседи по дому часто нуждались в моем глюкометре, поэтому я всегда носила его в сумке. Начав работать в Светлогорке, все собиралась выложить, но забывала. Аппаратик маленький, а сумка у меня огромная, так что он преспокойно лежал там все это время. Тест-полоски тоже обнаружились там, куда я их засунула, – во внутреннем кармашке.