Апрель в Испании - Джон Бэнвилл

class="p1">Крус был высоким и худощавым мужчиной – неужели в Испании вовсе не бывает толстяков? – с бледно-голубыми глазами, тонкими бескровными губами и аккуратно подстриженной остроконечной серебристой бородкой с угольными подпалинами. Он, наверное, с юга, решил Квирк, ибо кожа на его лице и тыльной стороне ладоней была настолько загорелой, что в складках в уголках глаз и рта казалась почти чёрной. Квирк узнал в нём джентльмена, с которым доктор Лоулесс сидела на террасе «Лас-Аркадас». И тут же отчётливо осознал, что доктор Крус ей не отец, за которого он его принял в ту ночь. Откуда он это знал, сказать было сложно. Ошибся Квирк и в определении возраста мужчины, как и с возрастом молодой женщины. Доктору Крусу было за пятьдесят, а волосы его поседели – или, вернее, посеребрились – преждевременно и, вероятно, были такими ещё с юных лет. Его манеры отличались учтивостью и отчуждённостью. Он не был склонен улыбаться, будучи слишком серьёзным по натуре. Попросил Эвелин подождать у скамейки, а сам повёл Квирка в огромный, многолюдный, шумный зал с импровизированными кабинками, вход в которые задёргивался оливково-зелёными занавесками. Там стояло два стула, и двое мужчин сели лицом друг к другу, почти соприкасаясь коленями. Квирк всё ещё кипел от возмущения из-за того, что его бросила доктор Лоулесс, и чувствовал, что должен потребовать от этого человека объяснений, с чего бы это ей понадобилось уйти так внезапно и без всяких объяснений. Но он ничего не сказал. Кисть тихо пульсировала болью. Его охватывало похожее на сон ощущение, что пока он сидит здесь, беспомощный и неподвижный, весь остальной мир медленно скользит мимо. Тело, подумал он, ревностно бережёт жизненные соки и противится их потере.

Доктор Крус убрал ватный тампон и размотал подстилавший его носовой платок, на котором кровь запеклась в нечто вроде корки кирпичного цвета. Подставил под кисть обе ладони, как будто это было тельце какого-нибудь мёртвого зверька, переданное ему для осмотра.

– Как так вышло? – спросил он.

– Я открывал устрицу.

– А-а! Всегда рискованное предприятие. Я нередко наблюдаю его результаты.

Доктор встал, проскользнул за клеёнчатую занавеску и ушёл. Квирк задавался вопросом, вернётся ли он – или его бросили во второй раз. Он тупо смотрел перед собой на схему, иллюстрирующую внутренность человеческой грудной клетки: эпидермис разрезан и аккуратно раздвинут в стороны, а рёбра удалены, чтобы показать плотно упакованные внутри них органы. Что это за штука, размышлял он, человеческая туша. Патологоанатома никогда не переставало удивлять, что внутри этого мешка плоти, коим является человек, напихано такое месиво из мертвенно-гнусных, мясистых, дрожащих бурдюков и трубок.

Вскоре доктор Крус вернулся со стальным почкообразным лотком, в котором лежало несколько медицинских инструментов – от них Квирк поспешно отвёл глаза. Он был никудышным пациентом. Не переносил вида крови, во всяком случае, свежей, и уж подавно – собственной.

Доктор сел и принялся вставлять пластиковую нить в ушко тонкой изогнутой иглы. Выглядел он таким же деловитым и непринуждённым, как швея за работой. Квирк не удивился бы, оближи он указательный и большой пальцы и закрути кончик нити, перед тем как продеть его в крошечное игольное ушко.

– Вы англичанин, да? – спросил доктор Крус.

– Нет. Ирландец.

– А-а, – равнодушно буркнул доктор.

– Да, я ирландец, – повторил Квирк и помедлил. – Как и ваша коллега.

Крус ничего не ответил, только продолжил подготовку к починке раскроенной кисти Квирка.

Тому вновь пришло на ум – и вновь непонятно, откуда он это взял, – что Джеронимо Крус и Анджела Лоулесс не только не отец и дочь, но и более чем коллеги, вероятно, гораздо более. Мужчины выдают свои сексуальные секреты не тем, чтó они делают, а тем, чего не делают, размышлял Квирк. Слишком уж активно сеньор Крус игнорировал тему Анджелы Лоулесс.

Он, вероятно, годился ей в отцы. Ах, ну да. Папочкина доченька!

– Будет больно, – предупредил доктор. – Сделать вам местную анестезию?

Он сказал это с таким видом, словно предлагал аперитив. Квирк отклонил предложение, отрицательно мотнув головой, и через мгновение пожалел об этом.

* * *

В тот вечер, из уважения к страданиям, которые перенёс муж, Эвелин не стала возражать, когда он постановил, что о походе в ресторан не может идти и речи – они останутся в отеле и поужинают в местной столовой, пусть даже там и витает атмосфера морга.

– Можешь сходить куда-нибудь одна, если хочешь, – заявил он с мрачной мстительностью. Квирк жалел себя и наслаждался этой жалостью по полной.

Кисть его руки под повязкой, которую наложил Крус, пульсировала, как тамтам. Как могли маникюрные ножницы, такие маленькие и, казалось бы, безвредные, так глубоко вспороть его плоть? Впрочем, боль тоже доставляла ему удовольствие, хотя и несколько извращённого порядка.

Эвелин заметила, как ему повезло, что он повредил именно левую руку. Квирк нахмурился.

– Повезло? – переспросил он, подняв брови.

– Ты меня понял.

Понять-то он понял, но совершенно не утешился. Мозг был затуманен, как будто череп набили чем-то тёплым и мягким, как окровавленный комок ваты, который он сжимал в больнице.

Они прошли в столовую, где их усадили за угловым столиком у окна. Фирменным блюдом вечера было рагу из трески. Квирк пренебрежительно фыркнул и отверг его – они ведь уже ели треску на обед, разве нет?

– Это была солёная треска, – напомнила Эвелин.

Квирк пропустил напоминание мимо ушей и заказал хорошо прожаренный бифштекс и бутылку, как он выразился, «этой вашей мерзопакостной домашней риохи». Никакого чаколи, никаких пузырьков на ночь глядя, нет уж, спасибо.

Когда принесли бифштекс, Эвелин пришлось разрезать его для мужа на удобные для поедания ломтики. Это стало ещё одним из множества мелких унижений, мириться с которыми он не привык. Оно ещё сильнее распалило его злость на жену, на свою рану и на весь белый свет. Квирк посчитал удачей, что они сидели за угловым столиком: здесь остальной части зала не было видно, как с ним нянчатся, словно с младенцем.

– Жаль, тут не подают бекон с капустой, – сказала Эвелин, с напускной невинностью хлопая ресницами. – Уверена, ты бы предпочёл его.

Даже в такие моменты, а может, и особенно в такие моменты, когда Квирк бывал в опасно плаксивом расположении духа, она не могла устоять перед желанием поддразнить супруга.

– Очень смешно, – буркнул он, и она склонилась над тарелкой, чтобы скрыть ухмылку.

Ели молча. Кусок не лез Квирку в горло. Порезанная рука привела всю его систему в состояние вялотекущего расстройства. Тем не менее он запихивал еду в рот, хотя бы для того, чтобы насолить самому себе. Он чувствовал