Сталинская истребительная война (1941-1945 годы) - Иоахим Гофман

Обращают на себя внимание различные указания на август как срок нападения. Так, неназванный подполковник, командир артиллерийского полка, который хотя и заявил 26 июля 1941 г., что Германия «односторонне нарушила Договор о ненападении и напала на нас», затем добавил: «Но я признаю, что массовое сосредоточение Красной Армии у ее восточной границы означало угрозу для Германии, говорили даже о том, что Германии следует ожидать нашего нападения в августе этого года». Генерал-майор Малышкин, в свое время начальник штаба 19-й армии, 11 сентября 1945 г. высказал фельдмаршалу Риттеру фон Леебу аналогичное суждение, примечательное и точным указанием цифр, а именно, «что Россия напала бы в середине августа, используя около 350–360 дивизий». В этой связи упомянем полковника Токаева, начальника аэродинамической лаборатории Военно-воздушной академии в Москве, который со ссылкой на военного комиссара, генерала Клокова, рано констатировал следующее: «Политбюро ожидало, что советско-германская война начнется в начале августа. Этот момент Сталин и Молотов считали наиболее благоприятным, чтобы повести наступление на своих друзей Гитлера и Риббентропа».

Ключом к пониманию наступательной подготовки Сталина весной 1941 г., как вновь и вновь единодушно сообщают советские военные всех рангов, среди которых — и маршал Советского Союза Василевский, и российские военные историки, является крупная «переоценка сил СССР и Красной Армии», «переоценка боеспособности наших войск», «чудовищная… собственная переоценка». И это ощущение собственной силы имело достаточные материальные основания, если иметь в виду многократное превосходство Красной Армии в танках, самолетах и артиллерийских стволах и принять во внимание, что промышленные мощности СССР достигли объема, позволяющего предоставить советским вооруженным силам «просто невообразимое вооружение» в кратчайший срок. Однако превосходство касалось не только материального оснащения, но и личного состава и даже командных кадров. Стоит напомнить, например, только о том, что еще в 1935 г. армия германского Рейха имела лишь около 4000 офицеров, а Красная Армия уже тогда — примерно 50000 «командиров», то есть исходное положение немцев было существенно хуже. Где же им было взять офицеров в период наращивания вооружений? Советское превосходство существовало и в сфере командного персонала, поскольку, как показал полковник Филиппов, даже мощное кровопускание в ходе «Большой чистки» было уже в определенной мере восполнено к лету 1941 г. за счет выпускников многочисленных военных учебных заведений, включая Академию Генерального штаба и Военную академию имени Фрунзе. Кроме того, Сталин рассчитывал на начало деморализации в войсках Вермахта. В Москве также царило мнение, что в случае войны с Советским Союзом пролетариат противника поспешит на помощь Красной Армии. Это, правда, была иллюзия, но такие иллюзии еще более разжигали агрессивные настроения накануне 22 июня 1941 г., а не умеряли их.

Сознание собственной силы и в то же время понимание трудной политико-стратегической ситуации Германии, которая ведь, как было известно, не могла выдержать войну на два фронта, и породили решение, корни которого были заложены в большевизме со времен Ленина, а именно, что нужно использовать уникальный исторический шанс, чтобы инсценировать так называемую «революционно-освободительную войну» и неизмеримо расширить власть Советского государства, как наглядно изображено уже в символике советского государственного герба. Сталин и Калинин, а также такие высокопоставленные функционеры, как Жданов, весной 1941 г. не раз открыто декларировали в своих речах советский империализм.[83] Чувство растущего превосходства побудило Сталина в ноябре 1940 г. поставить в Берлине требования, позволяющие понять, во всяком случае, одно: что он уже тогда не видел в Германии угрозы. Красная Армия, имея подавляющие силы, заняла на западной границе наступательные позиции, которые не были переориентированы на оборону и тогда, когда обнаружилось, что Германия готовила нападение со своей стороны.

Сегодня неопровержимо доказано, что Сталин был точнейшим образом информирован о немецком нападении. Уже в 1966 г. министр обороны, маршал Советского Союза Гречко разъяснил, что немецкое нападение явилось неожиданностью, возможно, кое-где для фронтовых частей, но ни в коей мере не для советского руководства и командования Красной Армии. Примечательно, что и Хрущев, наряду с военными, не оставил в этом сомнений, заявив: «Никто, обладая хотя бы малейшим политическим рассудком, не сможет поверить, что мы были захвачены врасплох неожиданным вероломным нападением».[84] О неожиданном «немецком нападении» не может быть и речи, коротко заметил и полковник Филиппов. Впрочем, чувство превосходства у Сталина было так велико, что он даже считал себя в состоянии с ходу «отразить любое внезапное нападение Германии и ее союзников», «отразить любое нападение и разгромить агрессора». Председатель Президиума Верховного Совета СССР Калинин выразил эту убежденность в докладе в Военно-политической академии имени В.И. Ленина 5 июня 1941 г., когда он без обиняков заверил своих слушателей: «Немцы намереваются на нас напасть… Мы ждем этого! Чем раньше они это сделают, тем лучше, так как тогда мы свернем им шею раз и навсегда». При таких настроениях ни Сталин, ни Политбюро даже 22 июня 1941 г. ни на мгновение не усомнились в том, что Гитлеру удастся дать достойный отпор. Генерал Судоплатов, шеф [один из руководителей] разведслужбы, прямо говорит о «большой лжи относительно паники в Кремле».[85] Как подчеркивает генерал-полковник Волкогонов, Сталин оказался в шоке не 22 июня 1941 г., а лишь несколько дней спустя, когда рассеялись иллюзии и выявилась катастрофа на фронте, когда стало ясно, что немцы все-таки воюют лучше.

Если Сталин проявлял заносчивость уже в случае отражения вражеского нападения, то это тем более относилось к намеченному собственному генеральному наступлению. «На рассвете в мае или июне тысячи наших самолетов и десятки тысяч наших орудий нанесли бы удар по тесно сконцентрированным войскам, расположение которых было известно с точностью до батальона, — еще более невообразимая неожиданность, чем при нападении немцев на нас», — писал полковник Карпов в 1990 г. о плане Генерального штаба от 15 мая 1941 г. Сталин, Генеральный штаб и ГУППКА в любом случае рассчитывали на легкую победу Красной Армии, они ожидали, что запланированное гигантское наступление завершится при малых собственных жертвах полным разгромом противника. А что касается Гитлера и немцев, то у них вообще были лишь очень неполные представления о том, что готовилось на советской стороне. Но если принять во внимание масштабы этой подготовки, то становится ясно, что Гитлер лишь чуть опередил усиленно готовившееся наступление Сталина. 22 июня 1941 г. являлось практически последним сроком, когда вообще еще можно было вести «превентивную войну».

Кандидат исторических наук полковник Петров выразил это к годовщине победы, 8 мая 1991 г., в передовой статье партийного официоза «Правда» простыми, но точными словами: «В результате переоценки собственных возможностей и недооценки противника перед войной создавались нереалистичные планы наступательного характера. В их духе началось формирование группировки советских вооруженных сил у западной границы. Однако противник упредил нас». В заключение процитируем русского историка М. Никитина, который детально проанализировал цели советского руководства в решающие месяцы мая-июня 1941 г. и выразил результаты своих исследований следующими словами: «Повторим еще раз: основополагающая цель СССР состояла в расширении “фронта социализма” в максимально возможных территориальных масштабах, в идеале — на всю Европу. По мнению Москвы, обстоятельства благоприятствовали осуществлению этого намерения. Оккупация больших частей континента Германией, затягивающаяся бесперспективная война, нарастание недовольства среди населения оккупированных стран, распыление сил Вермахта по различным фронтам, предстоящий японско-американский конфликт — все это давало советскому руководству уникальный шанс разгромить Германию неожиданным ударом и “освободить” Европу от “загнивающего капитализма”». Согласно Никитину, изучение директивных документов ЦК ВКП(б) «совместно с данными о непосредственной военной подготовке Красной Армии к наступлению» недвусмысленно доказывает «намерение советского руководства напасть на Германию летом 1941 г.»

Глава 3. В бой через террор.

Советских солдат гнали под огонь

В основе советской историографии советско-германской войны лежит одно утверждение, которое, невзирая на все прочие переоценки, с железной последовательностью сохраняется до наших дней. Оно было публично провозглашено Сталиным под лозунгом так называемого «советского патриотизма» к 27-й годовщине Октябрьской революции 6 ноября 1944 г.[86] и, коротко говоря, гласило, что народы Советского Союза, исполненные «горячим и животворным советским патриотизмом», «горячей любви к своей социалистической Родине», «беспредельной преданности делу Коммунистической партии», «безграничной верности идеям коммунизма», «сплотились вокруг Коммунистической партии и Советского правительства» и объединились в «жгучей ненависти к захватчикам».[87] «Морально-политическое единство советского общества», «несокрушимая дружба народов СССР» друг с другом — так гласила отныне вновь и вновь повторявшаяся стереотипная формула — «блестяще» подтвердились и проявили себя в ходе «Великой Отечественной войны Советского Союза».