Беатриче и Вергилий - Янн Мартел

Генри опешил от его страстной убежденности. Таксидермист опять зарылся в бумаги, но в кои-то веки быстро отыскал нужный листок:

Беатриче: Как мы это назовем?

Вергилий: Хороший вопрос.

Беатриче: «Случаи»?

Вергилий: Мало наглядности и не содержит оценки. Надо, чтобы название отражало суть.

Беатриче: «Немыслимое»? «Невообразимое»?

Вергилий: И чего тогда с ним вожжаться, коль оно немыслимое и невообразимое?

Беатриче: «Неименуемое»?

Вергилий: О чем говорить, если даже назвать не можем?

Беатриче: «Потоп»?

Вергилий: Стихия тут ни при чем.

Беатриче: «Бедствие»?

Вергилий: Так можно сказать и о наводнении, и о землетрясении, и о взрыве на шахте.

Беатриче: «Испепеление»?

Вергилий: Звучит как лесной пожар.

Беатриче: «Ужас»?

Вергилий: Представляешь нечто скоротечное, отчего бежишь, задыхаясь. Не виден умысел. Кроме того, это название уже использовали.

Беатриче: «Кутерьма»?

Вергилий: Похоже на диетический десерт.

Беатриче: «Кошмар»?

Вергилий: Это ближе.

Беатриче: А еще лучше во множественном числе: Кошмары, где последняя буква курсивом — символ адского колодца, откуда черпают варево из немыслимого и невообразимого, приправленное бедствием, испепелением, ужасом и кутерьмой.

Вергилий: Назовем «Кошмары».

Беатриче: Хорошо.

Пауза.

Как станем говорить о Кошмарах?

— Понимаете, вновь и вновь возникает этот вопрос. Вергилий и Беатриче составляют очень важный список. Вот, посмотрите.

Таксидермист порывисто вскочил и подошел к Беатриче. Подсунув одну руку под зад Вергилия, а другую под его согнутую ногу, он снял обезьяну с ослицы и усадил на конторку.

— Взгляните, — снова пригласил он.

Генри нагнулся к ослиной спине, но видел лишь густую шерсть, кое-где спутанную. Таксидермист принес лампу. Теперь в шерсти стали видны неясные узоры.

— Это список, — сказал таксидермист. — Поскольку действие происходит в стране, именуемой Рубашка, он получил название «штопальный набор». Послюнявив палец, на спине Беатриче Вергилий записывает способы говорить о Кошмарах.

Генри пригляделся к шкуре. «Разумеется, письмена, начертанные помусоленным пальцем, не проживут и дня, — подумал он, — это еще один символ».

— Под первым номером стоит вопль. Его предложила Беатриче, накануне услышав крик Вергилия. Второй номер — черная кошка.

— Что? Как черная кошка может быть способом говорить об Ужасах?

— О Кошмарах. Вот как.

Осторожно вернув обезьяну на спину ослицы, таксидермист зашелестел бумагами. «Было бы гораздо проще, если б я прочел пьесу», — сказал себе Генри, едва не закончив мысль словами «а потом ее написал».

Старик отыскал нужную страницу:

Вергилий: Говорить, чтобы сжиться, — ведь в этом цель нашей затеи?

Беатриче: Да. Помнить и все-таки жить дальше.

Вергилий: Знать и все же быть счастливым или хотя бы жить плодотворно и содержательно.

Беатриче: Да.

Вергилий: Будто жить с кошкой. Она всегда рядом, но не требует тебя всего целиком. Ее надо покормить, расчесать, иногда уделить ей побольше внимания, но ей вполне хорошо и одной — лежит себе в уголке, не заставляя постоянно о себе думать.

Беатриче: О Кошмарах через вопль и черную кошку.

Вергилий: Надо это записать (озирается, смотрит на спину Беатриче). Придумал! (Слюнявя палец, пишет на шкуре ослицы; закончив, удовлетворенно оглядывает свою работу.) Вот. Назовем это «штопальный набор».

Беатриче: Штопальный набор-кладезь.

Вергилий: Точно.

— Опять символ, — сказал таксидермист.

— Я понял. Но это все слова. В пьесе, как в любом рассказе, должно быть…

— Там есть и молчание. Дальше Вергилий говорит, что слова — всего лишь «окультуренное мычанье». Мы их переоцениваем. Тогда оба пробуют говорить о Кошмарах жестами и мимикой, но быстро устают. Вот эта сцена:

Беатриче: Все. Больше не могу.

Вергилий: Я тоже. Давай просто послушаем.

Беатриче: Что?

Вергилий: Тишину — что она скажет.

Беатриче: Ладно.

Замолкают.

Вергилий: Что-нибудь слышишь?

Беатриче: Да.

Вергилий: Что?

Беатриче: Тишину.

Вергилий: И что она говорит?

Беатриче: Ничего.

Вергилий: Ты молодец. А меня донимает внутренний голос, который говорит: «Я слушаю тишину и хочу что-нибудь услышать». И всякие другие мысли гомонят.

Беатриче: Так и я их слышу. Слова другие, но смысл тот же.

Вергилий: Из головы надо все выкинуть, чтобы услыхать подлинную тишину.

Беатриче: Я постараюсь.

Вергилий: Раз, два, три — выкинули!

Вергилий и Беатриче отрешенно смотрят перед собой. Прилетает шмель. Оба молча следят за его полетом, поворачивая головы слева направо.

Слева на дереве громко прощебетала птица. Вергилий и Беатриче молча взглядывают налево. Вдалеке залаяла собака. Вергилий и Беатриче молча смотрят направо.

Слева проквакала лягушка. Безмолвный взгляд налево.

Справа на дереве заегозили белки. Безмолвный взгляд направо.

Слева взрыв птичьего щебетанья. Безмолвный взгляд налево.

В вышине заклекотал ястреб. Безмолвный взгляд вверх.

Спархивает лист. Вергилий и Беатриче следят за его танцем. Лист падает на землю.

Вергилий: Господи, как же здесь шумно!

Беатриче: Все время что-то отвлекает.

Вергилий: Невозможно послушать тишину.

Беатриче: И не говори!

Молчат.

Вергилий: Знаешь, если пошуметь, скорее услышишь тишину.

Беатриче: Думаешь?

Вергилий: Давай попробуем (встает, набирает в грудь воздуха и пронзительно кричит): ПОСАДКА, ПОСАДКА! СКОРЕНЬКО, СКОРЕНЬКО, СКОРЕНЬКО! ЧУХ-ЧУХ-ЧУХ, НЕ ОПОЗДАЙТЕ НА ПОЕЗД! ЧУХ-ЧУХ-ЧУХ, НЕ ЗАБУДЬТЕ ВЫПИВКУ И ЗАКУСКУ! ИНАЧЕ ПРОГОЛОДАЕТЕСЬ! ПРИГЛЯДЫВАЙТЕ ЗА БАГАЖОМ! ЧУХ-ЧУХ-ЧУХ! ЭЙ, КУДА ВЫ? БЫСТРО В ВАГОН! СКАЗАНО — ПОСАДКА, ПОСАДКА! ТРЕТИЙ ЗВОНОК! ЧУХ-ЧУХ-ЧУХ, ПОЕЗД ОТПРАВЛЯЕТСЯ, ЧУХ-ЧУХ-ЧУХ! НЕЗАБЫВАЕМОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ! ЧУХ-ЧУХ-ЧУХ! ОТЪЕЗЖАЕМ, ОТЪЕЗЖАЕМ! (Беатриче) Ну как, услыхала тишину?

Беатриче: Да.

Вергилий: И?

Беатриче: На меня навалились тысячи призраков.

Вергилий: Что они говорили?

Беатриче: Сокрушались о мимолетности своих недожитых жизней.

Вергилий: Какими словами?

Беатриче: Не расслышала.

Вергилий: Чем эти слова отличались от обычной тишины?

Беатриче: Трудно сказать.

Вергилий: Можно ли повторить их речи?

Беатриче: Их сложно облечь в слова.

Вергилий: Можно ли их оценить?

Беатриче: Я слишком косноязычна.

Вергилий: Если их изложить на бумаге, что я прочту?

Беатриче: Мое перо высохло.

Вергилий: Не получается. Нужен иной подход.

Молчание.

— Понимаете, здесь не только слова. Еще шум и тишина. И жесты. Вроде такого. Вергилий и Беатриче отложили его в свой штопальный набор. — Таксидермист провел рукой перед грудью и добавил: — Я его зарисовал, чтобы актер понял.

Он показал рисунок с четырьмя фазами движения:

Генри отметил мохнатость рук. Малоприятное перевоплощение в зверей потребует изрядного грима. Согнутая рука подносится к груди, два пальца направлены вниз, затем рука падает. Интересно, почему два пальца?

— Слова, тишина, шум, персонажи, символы — все это важно в рассказе… — начал Генри.

«Однако необходимы сюжет и действие», — хотел он продолжить, но старик его перебил:

— Список растет. Вокруг него строится пьеса. Я прочту вам весь штопальный набор. Ближе к концу пьесы Вергилий его оглашает. Этот список — мое величайшее литературное достижение.

Будь перед ним другой человек, Генри бы рассмеялся, но вид старика, отнюдь не располагавший к шуткам и веселью, придушил смех в зародыше.

Таксидермист прочел список, который, в отличие от других эпизодов пьесы, появился не из бумажного вороха, но из ящика стола:

Вопль, черная кошка, слова и редкая тишина, жест, рубашки с одним рукавом, молитва, речь, заготовленная к началу парламентской сессии, песня, кушанье, фестивальная платформа, сувенирные фарфоровые башмаки, уроки тенниса, кондовое имя нарицательное, однодлинноеслово, списки, безудержная пустопорожняя радость, свидетельские показания, обряды и паломничество, тайные и публичные акты справедливости и почитания, мимика, второй жест, словесное выражение,[sic] драмы, улица Новолипки, 68, игры для Густава, татуировка, вещь на год, аукиц.