Ночные туманы - Игорь Всеволжский

- Так точно. Пожалел, что только перебил ему руку.

Зато он выстрелить в товарища Алехина не поспел!

Я позвал Алехина, и мы пошли в Особый отдел.

- Вы, - спросил второй член трибунала, - служили на эскадренном миноносце "Керчь"?

- Так точно. Служил торпедистом.

- И принимали непосредственное участие в потоплении флота?

- Так точно, торпеды мои пошли точно в цель. Приказ от товарища Ленина был - разве можно ослушаться? Плакали мы, горько плакали, - тут Вахрамеев вытер ладонью глаза, - но чем сволочам-интервентам флот наш отдать, лучше пусть лежит на дне моря...

- Вы и на берегу воевали?

- Так точно, на бронепоезде.

- Ранены были?

- Шесть раз.

- Тяжело?

- В госпиталях не отлеживался. Когда беляки бронепоезд - он "Революция или смерть" прозывался - взорвали, сознание потерял... Очнулся, а руки накрепко связаны... В балку нас повели... Стойкий был среди нас комендор со "Свободной России"... Покажем, говорит, братцы, как умирают красные моряки... "Вставай, проклятьем заклейменный..." запел... Ну и мы подхватили...

Допеть до конца, гады, не дали! Очнулся я под мертвецами. Кое-как выполз. Крестьянка одна в своей хате меня сохранила... Анной Архиповной звать... Потом воевал.

В горкоме партии работал. А после по решению Цека нашей партии вернулся на флот. Вот, пожалуй, и все...

- Садитесь, подсудимый, - мягко сказал председатель.

Вызывали свидетелей.

Алехин был бледен. Он подробно отвечал на вопросы суда. Да, Свенцицкий учился с ним в корпусе, был старше его двумя курсами. Свенцицкого не любили за гонор, заносчивость.

- Я не знаю, как он пришел в Красный флот, мы об этом с ним не беседовали. Я же лично считал, что иного пути для нас, молодых офицеров, нет. Служить России...

- Врангелевцы тоже считали, что служат России, - оборвал его председатель.

- Говоря о России, - вспыхнул Алехин, - я говорю о той власти, за которой народ, а не о той, у которой нет за душой ничего.

Он слово в слово повторил рассказ Вахрамеева.

- Вы свободны, свидетель. Свидетель Сучковский!

В зал вошел один из вновь прибывших краснофлотцев.

- Что вы можете показать по данному делу, свидетель Сучковский? спросил председатель.

- Моя настоящая фамилия не Сучковский, - волнуясь, заговорил краснофлотец. - Я сын адмирала Бартеньева. Отец после революции ушел с флота и забрал меня с собою на юг. Он говорил, что Россия пропала, надо перебираться в другие страны. Я отказался с ним ехать. Я с детства хотел стать моряком. Под фамилией матери я записался добровольцем на флот. Но черт дернул меня зайти с отцом к бывшему старшему лейтенанту Свенцицкому! Он, придя к нам на катер, спросил меня: "Хотите, я вас переброшу к отцу?"

Я отказался.

"А вы знаете, что с вами сделают, если в Особом отделе узнают, кто вы? Вас расстреляют..."

Он сказал, что уведет катер за морскую границу.

"Если кто-либо из команды заподозрит неладное, стреляйте без промедления. За вами станет смотреть Головач, а стреляет он метко..."

- Сегодня утром, - продолжает Сучковский, - мне удалось ускользнуть от Головача в Особый отдел. Я считал, что мой долг так поступить.

- Садитесь, свидетель.

Председатель вызвал Свенцицкого. Тот вошел с рукой на черной перевязи. Предупредив Свенцицкого об ответственности за ложные показания, председатель спросил:

- Что вы можете показать по данному делу?

Свенцицкий кинул презрительный взгляд на скамью подсудимых.

- Я убежден, - сказал он раздельно, - что комиссар не в своем уме. Ему место в психиатрической клинике.

- Вы читали показания обвиняемого?

- Так точно.

- Что о них скажете?

- Что он стрелял в меня - правда. Все остальное наглая ложь.

- С показаниями свидетеля Алехина на предварительном следствии ознакомились?

- Так точно.

- Что о них скажете?

- Алехин всегда был фантазером. То, что он выдумал, давным-давно напечатано в "Мире приключений".

- Вы покушались убить его?

- Ложь.

- Вы утверждаете, что обвиняемый стрелял в вас без всякой причины?

- Я же сказал: комиссару место в психиатрической клинике.

- Секретарь, зачитайте показания свидетеля Сучковского-Бартеньева.

Свенцицкий переменился в лице, услышав вторую фамилию Сучковского. Пока секретарь читал показания, Свенцицкий вслушивался в каждое слово. Когда показания были зачитаны, он сказал:

- И это ложь.

Председатель поднял к близоруким глазам какую-то бумажку.

- Свидетель Свенцицкий, вот показания, данные сегодня в Особом отделе неким Головачом. Он направлен вами на катер Алехина. Этого не отрицаете?

Свенцицкий как-то сник и больше не отвечал на вопросы председателя.

Члены суда пошептались, и председатель объявил:

- Трибунал постановил взять свидетеля Свенцицкого под стражу.

Мигом выросли два здоровенных военмора с винтовками. Свенцицкий уходил, высоко подняв голову, но губы у него дергались.

Вахрамеева оправдали. Я крепко пожал ему руку. Он похлопал меня по плечу:

- Учись, комсомол, революционной бдительности. Гады пока еще нас окружают кольцом...

Через несколько дней мы сопровождали канонерскую лодку, только что вышедшую из дока. Ход у нее был тихий, мы ее поносили последними словами, так как не раз приходилось за ней возвращаться. Но мы все же шли вперед, и в каждом порту нас встречали толпы людей.

Флота по существу еще не было, но люди кричали от всей души: "Да здравствует Рабоче-Крестьянский Красный Флот, наш оплот!"

Не торопясь, мы обошли почти все порты Черного моря. В Батум пришли под вечер. У мола стояли корабли с иностранными названиями - республика начала торговать с заграницей. На бульваре шуршали пальмы, усатые и бородатые дядьки пили из крохотных чашечек кофе.

Огромный фонарь ярко светил у Интернационального клуба моряков. В клубе шло собрание. Нарядно одетые девушки с нетерпением ждали танцев. Оратор, как видно, заканчивал речь: в зале нетерпеливо поскрипывали стулья. Он говорил о дружбе моряков всего мира. Закончил призывом к мировой революции. Духовой оркестр грянул "Интернационал". В зале с грохотом стали убирать стулья. Капельмейстер обернулся: нельзя ли уже начинать первый вальс. Я узнал его. Я узнал в этом стареньком человечке, с жалкой улыбкой смотревшем в зал, своего грозного когда-то отца. Он оторопело взглянул на меня. - "Сергей?" - спросил неуверенно. Мы обнялись.

Он был ранен под Карсом, долго лежал в госпиталях. Теперь жил в Батуме.

Танцоры жаждали музыки. Отец виновато посмотрел на меня и обернулся к оркестру. Я отошел к стене, постоял, посмотрел, как танцуют, вспомнил наш дуэт из "Роберта Дьявола". Мне было жаль старика. Я простил ему все, все обиды... Того отца больше не было. Был другой, одинокий, по-видимому, очень больной и несчастный.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Флот воскресал.

Уже колыхались на рейде и в бухтах вспомогательные суда, опускались под воду водолазы. Старые черноморцы-коммунисты, отозванные из всех городов, где они застряли после гражданской войны, возвращались домой, в Севастополь. В Москве собирался съезд комсомола, который должен был объявить добровольный призыв на флот. От нас на съезд были выбраны Люба Титова и несколько ветеранов боевого Союза молодежи города Севастополя. Зашел разговор о подъеме "Меркурия", крейсера, полузатопленного интервентами на рейде. Его ощупывали, обследовали и выяснили, что машины подорваны. Механик Возниченко собирался поехать за машинами на Балтику. Там был однотипный крейсер, у которого обветшал корпус.

Ожили и ободрились старые флотские служаки - сверхсрочные боцманы и старшины. Командующий сказал, что скоро всем дела будет по горло: на флот придет комсомольская молодежь.

Как раз в это время, осенью двадцать второго, комиссар собрал нашу неразлучную троицу:

- Ну, что я вам говорил? Отстоял я вас, комсомольцев, своей шкурой за вас поручился. Уверен, не подведете вы Вахрамеева. Поздравляю, ребята: в училище едете, - Ура! - заорали мы.

- Ни пуха вам, ни пера! Не посрамите родной Черноморский флот. Опасайтесь зазнайства и хвастовства - пустая бочка пуще гремит. А вернетесь, свое отучившись, увидите новые катера и будете командовать ими. Ну, идите к писарю, он выпишет вам документы...

Я простился с Алехиным. Прощание было сердечным.

Командир мой сказал:

- Вы, Тучков, счастливее меня. Меня жизнь помолола изрядно. Желаю успеха.

Простился и с боцманом. Стакан Стаканыч даже прослезился:

- Вернешься, может, и под твоей командой поплаваю, а не дождусь, не поминай Степана Степаныча лихом.

Мы расцеловались. Усы у него были мокрые и колючие.

Поезд уходил вечером. Мы шли на вокзал с сундучками. Огней было мало. Под ногами хлюпали лужи. Дул северный ветер. Море шумело. Тополя шелестели над мокрой платформой.

- Ну что, братцы, скажем Севастополю до свидания? - спросил Сева. И мы гаркнули:

- До свидания, мы скоро вернемся!