Солнечный огонь - Гусейн Гусейнов

Наш попутчик, учитель Мамед муаллим, и мой дядя Исрафил, знавшие армянский язык, стали просить их не убивать нас, потому что мы ни в чем не виноваты. Но никто не обратил внимания на эти просьбы. Нас жестоко избили...

Первое, что я увидел, придя в себя, было лицо дяди Габиба. Кровь из его разбитой головы текла по асфальту. Я закричал: "Негодяи, за что вы убили старика?!" Сознание, что дядя умер, привело меня в чувство. На моем теле не было живого места. Челюсть переломана, все зубы шатались. Я с трудом стер с губ запекшуюся кровь.

К нам подъехала машина "ГАЗ-69". На ней приехал председатель колхоза.

Дядя Исрафил и двое наших попутчиков были так избиты, что не могли подняться. Я подошел к председателю колхоза. "Вы здесь аксакал, - сказал я, - не позволяйте им убить нас". Тот рассердился на своих: "Вам же велели убивать молодых! За что же вы ветерана убили? Он и без того не сегодня-завтра умрет. Довольно. Расходитесь".

Я попросил председателя помочь нам отвезти в сисианское село хотя бы полумертвого старика. "Если вы умрете, - ответил председатель, - мир не рухнет. Я спешу". И уехал.

Водитель с трудом и за громадные деньги согласился везти нас дальше.

В машине я почувствовал, что дядя еще жив, его пульс все-таки еле-еле бился. У дороги Горис - Сисиан водитель высадил нас. Мы пешком побрели вдоль дороги. Я пытался вести дядю под руку. Но он идти совсем не мог. "Оставь меня здесь. Дай спокойно умереть", - просил он.

Я взвалил дядю на спину, прошел несколько шагов, но тут от напряжения из раны во рту хлынула кровь... И тут появилась машина Мусы, моего родственника. Мы поехали в райцентр, в больницу. Но здесь творилось невообразимое. Было уже около 11 часов вечера. В райцентре шел митинг. Молодежь горланила: "Карабах наш!", здесь было много милиционеров из Еревана. Один из них подошел ко мне и удивленно спросил: "Мы же дали приказ, чтобы ни один азербайджанец не доехал из Гориса живым. Как же вас не убили?.."

Митинг закончился часа в 3 ночи. В сопровождении нескольких милиционеров и русских военных мы все же выехали из райцентра.

До деревни добрались к 4 утра. Там все были на ногах и с тревогой ждали нас. Люди были вооруженыкто дубинками, кто вилами, кто топорами. Другого оружия у них не было. Мы попытались их успокоить, мол, нас не избивали, а просто по дороге машина попала в аварию. Но нам никто не поверил.

Из райцентра, из сел, где жили азербайджанцы, из Горисского района приходили в село страшные вести об избиениях и убийствах азербайджанцев и зверствах армян.

Не осталось ни одного руководителя страны, кому бы мы ни посылали телеграммы с сообщениями о беспределе армянских палачей: министру обороны СССР Язову, в КГБ Крючкову, всем руководителям Армении и Азербайджана, а в ответ получали отписки, что виновные не установлены..."*

______________ * Из книги Мусы Уруда "Уруд". Баку, 2000, с. 309-316.

А жители Уруда словно ждали какого-то чуда. Они надеялись на советскую власть, ждали помощи от Азербайджана. Но не знали они, что советская власть - это предатель Горбачев, а во главе Азербайджана стоял пустозвон Везиров. И вот наступил последний день Уруда. Сто вооруженных армян приехали на машинах в село и потребовали, чтобы жители в течение получаса покинули его. Они обходили дом за домом, насильно загоняли людей в пригнанные ими автобусы...

Доехав до последнего перед Нахчиваном сисианского села, за Базарчаем у склонов горы Эрикли автобусы остановились. Дорогу им преградила еще одна группа вооруженных армян. Избивая всех без разбора - женщин, детей, стариков, их выгнали из автобуса, отняли все деньги, золото, раздели.

Ненастным днем 2 декабря сто семь последних урудцев перешли Эрикли и добрели в Нахчиван.

ГЛАВА 7

Письмо

В ночь накануне отъезда Эриха из Баку мы простились с ним около гостиницы в центре города. На самом краю той исторической площади, которая стала свидетельницей стольких перемен в жизни Азербайджана.

Сейчас она была тиха и пустынна. Но, казалось, ее пространство хранило голоса семисоттысячных митингов, огни костров, гул БТР-ов и эхо выстрелов, наполнивших однажды наш цветущий приморский город слезами отчаяния и ужаса.

В туманной дымке, наползающей с Каспия, темнели зубчатые башни здания Дома Правительства, похожего в лунной мгле на дворец какого-нибудь легендарного хана из восточной сказки. Тихо журчали струи фонтана.

Я проводил своего нового знакомого взглядом и уже собирался сесть в машину, как мне показалось, что из тени кустов следом за ним ко входу в гостиницу выдвинулась какая-то фигура. Они сблизились. Эрих остановился. Я подумал, что надо вмешаться, но не успел я сделать и шага, как мой знакомый обернулся в мою сторону и успокаивающе помахал рукой. Я увидел, что они начали разговаривать, и Эрих кладет руку на плечо незнакомца.

Вскоре пришедшее из Москвы письмо разъяснило мне тайну той ночной встречи.

...Мы заканчивали наш с тобой разговор при прощании, уже выйдя из машины, и не подозревали, что были здесь не одни в тот поздний час.

Этот наш с тобой бесконечный разговор, наполненный твоей болью и моими впечатлениями от поездок в Армению и Нахчиван, от встреч и бесед со множеством людей, частью из которых я обязан тебе.

Я направился к гостинице, но мне так хотелось еще одному побродить по Баку, поразмышлять над всем увиденным за последнее время, и тут я услышал сзади чьи-то шаги... Это оказался старик, которого я и раньше замечал неподвижно сидящим около входа в отель с газетой в руках, которую он никогда не читал. Порою, он, слегка улыбаясь, чем-то кормил выводок пестрых котят от прижившейся, видно, в гостинице кошки.

В тот вечер он засиделся в скверике допоздна и невольно слышал то, о чем мы с тобой говорили, прощаясь.

- Сынок, - сказал он мне, - ты попробуй сделать так, чтобы все, наконец, поняли! Я уже очень стар... Душа моя на нитке висит. Мне пора уходить... Почему же я не имею права совершить свой последний путь от порога родного дома?

- Где же ваш дом, ата? - спросил его я.

И увидел, как он молодо вскинул голову, как заблестели в темноте его глаза.

- Мой дом в Карабахе, - с гордостью произнес он и продолжил тоном, в котором таилась печаль: - И теперь он дальше от меня самых дальних стран. Сделай что-нибудь, сынок! Я слышал твой разговор. Неужели нет такого места на земле, откуда, если скажешь, весь свет услышит и рассудит по справедливости?.. Десять лет я уже жду этого... Сколько еще ждать?

Это был один из тех бесконечно трудолюбивых, преданно любящих свою семью и дом, бесконечно терпеливых крестьян, при виде которых у меня в Арафсе и Милахе подкатывал комок к горлу. В этих людях заключено что-то удивительно чистое и удивительно достойное. Что я мог пообещать ему? Чуть ли не до рассвета мы прохаживались вдвоем по набережной, и он рассказывал мне о своей жизни и о скитаниях последних лет.

Наверное, ты поймешь, с какими чувствами я улетал в Москву...

Конечно, никто не заставлял меня и дальше углубляться в эту трагическую для азербайджанского народа тему, но после наших бесед в нахчиванских горах и этой ночной встречи в Баку я ощутил нарастающее чувство долга перед этими простыми, ни в чем не виноватыми людьми. Я и в Москве стал теперь искать книги об армяно-азербайджанском конфликте, прочитал и те, которые приобрел в Баку. Мыслями своими теперь хочу поделиться с тобой прежде, чем начну писать книгу о том, что увидел и понял на Кавказе. Я глубоко убежден: мы все до тех пор не устроимся достойно на Земле, пока каждая капля невинной крови, каждый безвинно обиженный человек не станут для нас столь же глобальными и значимыми, сколь глобальна и значима мировая политика. Общечеловеческое братство, без которого гибель мировой цивилизации в войнах неминуема, требует распространения и возвышения этого принципа. Каждый безвинно пострадавший человек соразмерен всему человечеству. И покуда есть люди, страдающие без вины, человеческое счастье вообще не может быть достигнуто. Этому учили нас все великие гуманисты от Христа и Магомета.

Ты скажешь, я - максималист. Возможно. Но, согласись, пока подобный подход не станет политическим принципом, мы будем вновь и вновь обречены на кровь, этнические чистки, на обездоленных стариков и лишенных детства детей.

Любой человек, не совершивший зла, должен иметь гарантии неприкосновенности, право на свою землю, где похоронены его деды и отцы. На жилище. На безопасность своих детей. На жизнь.

Почему тот старик из села около Шуши, никому не делавший зла, не занимавшийся политикой, не участвовавший ни в каких погромах, а просто живший и пахавший землю, растивший детей и внуков и даже деливший хлеб-соль с соседом-армянином, превращается в одночасье в лишенца, беженца, на глазах у которого совершаются страшные злодеяния? Почему он должен уходить с земли предков? Почему? Вот вопрос!

Что за дело этим обыкновенным крестьянам, пастухам, учителям-подвижникам сельских школ до чьих-то безумных планов создания великих государств "от моря до моря"? Что за дело до притязаний вести свой род напрямую чуть ли не от прародителей человечества, произвольно наделяя своих соплеменников качествами "выдающейся", "самой культурной" нации. Зачем людей с расплющенными от работы руками уже не один век втягивают в политическую мясорубку?