Кристиан Ланг - человек без запаха - Чель Весте

Вскорости к двери подошел крепкий коротко стриженный мужчина среднего роста. Ланг сразу узнал это лицо и острый взгляд, хотя теперь у него была другая прическа. Марко небрежно повязал на бедрах махровое полотенце, которое весьма недвусмысленно торчало спереди.

— Чего тебе надо, Ланг? — грозно спросил Марко.

Ланг разглядел странные, витые татуировки на его сильных руках.

— Я хочу поговорить с Саритой, — сказал он.

Марко прислонился к стене рядом с дверью и скрестил руки на груди. Он смотрел на Ланга с презрением, но молчал. Из спальни доносились тихие всхлипывания.

— Дай мне поговорить с ней, — повторил Ланг. — Дай мне поговорить с ней, черт возьми, я же слышу, что она плачет!

— Не валяй дурака, Ланг, — сказал Марко. — Ничего теперь не поделаешь. Ты же должен был находиться в Куопио. Сегодня ты здесь лишний.

— Открой дверь! — крикнул Ланг. — Открой дверь, сукин ты сын!

— Ты и правда хочешь, чтобы я открыл дверь и отделал тебя так, что ты несколько недель не сможешь появиться на телевидении? — спокойно поинтересовался Марко. — Ты этого хочешь?

Не говоря ни слова, они уставились друг на друга через дверной проем. Ланга охватил страх, и он отвел взгляд.

— Уходи, Ланг, — сказал Марко и захлопнул дверь. Услышав шаги за дверью, Ланг понял, что Марко вернулся в спальню.

Ланг оставил пакеты с едой и вином возле двери и вышел из подъезда на улицу. Был теплый летний вечер, и по дороге домой Ланг миновал десятки кафе под открытым небом с шумной и беспечной публикой. Он проходил мимо пьяниц и молодых, приятно пахнущих людей с милыми лицами. Шел он медленно и неуклюже, как будто вдруг стал много старше. Он прихрамывал на больную ногу, но боли не чувствовал. Так он дохромал через весь город от Хельсингегатан до Скарпшюттегатан, чтобы оказаться в своей только что отремонтированной квартире, где еще пахло свежим деревом и краской.

15

После этого нечаянного открытия Ланг сразу же спрятал голову в песок. Поначалу обе стороны хранили молчание, потом Сарита попыталась связаться с Лангом, а когда поняла, что он отказывается отвечать, проявила настойчивость. Она писала ему по электронной почте, отправляла на мобильный и оставляла сообщения на автоответчике, пыталась выйти на него через редакцию его телепрограммы и через его издателей. Но Ланг игнорировал ее попытки и, словно зомби, машинально и методично, стирал все ее сообщения, даже не читая и не прослушивая. Точно так же он избегал общения со всем остальным миром. Через несколько недель после шока он отправился в ежегодное плавание с дядей Харри и удивил его своим безразличием ко всему и полной отрешенностью. В первый же вечер, когда они бросили якорь в лагуне с огромными плоскими валунами, Ланг отказался от виски и джина и молча смотрел, как дядя Харри изучает звезды в свой телескоп. На вопрос дяди Харри о делах любовных Ланг ответил лишь печальной и задумчивой улыбкой, так и не сказав ни слова. А когда Харри рассказал ему о своем разговоре с матерью Ланга и что он и его жена Мари готовы взять к себе Эстеллу после клиники, Ланг никак не отреагировал на это известие, хотя еще месяц назад оно показалось бы ему трогательным и внушающим надежду.

Он злился на Сариту лишь до конца недели, писал мне Ланг из тюрьмы. По его собственным словам, он был даже поражен, как быстро прошло чувство гнева. Наоборот, он был исполнен самообладания и поглощен самоанализом, словно в его жизни наступил решающий момент, когда необходимо разобраться в своем прошлом, чтобы произвести переоценку ценностей и обрести второе дыхание. В самые первые недели его беспокоил тот факт, что он, по его собственным словам, «униженный и выставленный на посмешище свежеиспеченный рогоносец», возбудился, стоя перед дверью и слушая, как Марко и Сарита занимаются любовью.

Его мучило подозрение, что он сексуально ненормален, что он стал, а может, всегда был извращенцем. Он вспоминал такие эпизоды из своей жизни, когда ему поневоле приходилось быть свидетелем пикантных ситуаций и это возбуждало его похоть. Однажды на литературной конференции в Лиссабоне ему по ошибке сняли номер в почасовом отеле, и теперь он вспомнил, как на него действовали профессиональные вздохи и стоны проституток и похотливое словоблудие на вкрадчивом португальском, пока он лежал по другую сторону тонкой перегородки. Он вспомнил, как в молодые годы плавал на пароме в Швецию и спал в общей каюте, а рано утром видел, как на верхней койке через проход подростки занимались любовью. Он вспомнил, как работал над своим вторым романом в съемной квартире на Франценсгатан, а его рыжеволосая соседка мастурбировала больше часа так, что ее возбужденные стоны слились в скорбный плач, который никак не давал ему работать, несмотря на все попытки сосредоточиться. И когда Ланг размышлял обо всем этом, воспоминания порой настолько возбуждали его, что он доставал свой член и начинал мастурбировать. И в такие минуты он иногда с горечью и иронией думал, как всего несколько недель назад он воображал, будто этот член, который он сейчас сжимает в руке, весьма умеренных размеров и порой тяжелый на подъем, мог сделать Сариту счастливой, словно был единственным и неповторимым, а не одним из миллиардов подобных ему мужских органов.

По прошествии некоторого времени стыд у Ланга прошел, а на смену ему пришли другие чувства. Он перестал размышлять о своем теле и желаниях и стал проклинать себя за наивность, пытаясь найти объяснение тому, что произошло. Он спрашивал себя, почему, несмотря на свой возраст и опыт, он не разоблачил Сариту раньше, тем более что доказательств ее двуличия, порой даже слишком очевидных, всегда было предостаточно: загадочные чашки с недопитым кофе, путаные рассказы Миро, чужой запах, который он чувствовал время от времени в квартире Сариты, постоянный отказ Марко от встречи с Лангом, уклончивые и раздраженные реплики Сариты в ответ на вопросы, как она провела время в его отсутствие.

В другое время его посещали мысли о том, что все люди скрывают свою тайную ипостась под маской повседневности. Ипостась эта — древняя, безымянная и безличностная — всеженская и всемужская. Каждая такая ипостась хранит в себе черты всех людей, когда-либо живших на земле, и потому является носителем атавизмов, определяющих поступки и стремления, совершенно неуместные в современном мире, но свойственные всем без исключения — кому в большей, кому в меньшей степени. Даже Сарита скрывала подобную ипостась под маской знакомой ему и привычной Сариты. Ланг возомнил, что Марко всегда имел доступ к ее тайной и безымянной ипостаси, в то время как ему самому было в этом отказано. И мысль эта, признавался Ланг, вместо того чтобы усиливать муки ревности, по непонятной причине казалась ему утешительной.

Посреди этого разброда мучительных мыслей, воспоминаний и умозрительных построений Ланг был вынужден вернуться к работе: он начал новый, седьмой сезон «Сумеречного часа». Однако на этот раз все пошло наперекосяк с самого начала. Похоже, Ланг утратил интерес к работе и способность принимать решения еще на стадии планирования. Он больше не готовился к своим интервью с прежней тщательностью. К тому же он не поладил с В. П. Минккиненом и новым режиссером студии, бородатым ветераном телевидения, который сменил на этом посту бывшую любовницу Ланга. Даже его экранный образ, то, чем он всегда гордился, теперь казался механическим и лишенным вдохновения, словно у Ланга больше не было сил выслушивать ответы своих собеседников. Провал не заставил себя долго ждать, и все участники проекта скоро поняли, что «Сумеречный час» доживает свои последние дни. Многие были не на шутку удивлены, поскольку прекрасно помнили блестящий успех прошлого сезона.

После провала те, кто был в курсе, а среди них и В. П. Минккинен, решили, что всему виной личный кризис Ланга. Но если взглянуть на произошедшее со стороны, легко заметить, что конец «Сумеречного часа» был предопределен не только плохой работой ведущего. На исходе тысячелетия в средствах массовой информации значительно усилилась тенденция к инфантилизму. Телеканалы разных стран один за другим стали обзаводиться собственными ток-шоу в подражание ребячливым кривляньям Джея Лено и Конана О'Брайана. Эти каналы выпускали в эфир, по сути, фашистские спортивно-развлекательные программы, такие, как «Робинзон» и «Оставшийся в живых», а также унизительные пип-шоу, вроде «Большого брата», и азартные игры, типа «Алчности» и «Кто хочет стать миллионером?». Но вскоре телевизионные магнаты, увлеченные борьбой за рекламодателей и аудиторию, должно быть, поняли, что и этого мало. Им понадобились еще более примитивно-инфантильные формы, чтобы на полчаса-час купить себе внимание зрителей, ерзающих в своих креслах с пультом в руке. Настало время таких программ, как «Мировые рекорды Гиннесса» или «Невыполнимая задача», «Издалека» или «Придурок», — и вот уже целые каналы, Moon и ATV, стали впадать в детство. Дальнейшее развитие этой тенденции привело к тому, что возраст идеальной телезвезды сократился до двадцати одного года. Еженедельные газеты и телевизионные приложения жадно набросились на новых телегероев: посвященные им страницы и развороты пестрели их перлами вроде: «Каждый сам кузнец своего счастья» и «Секс с малолетками — это дело вкуса». В результате и Ланг, и безукоризненно интеллектуальный формат «Сумеречного часам стали казаться безнадежно устаревшими, что незамедлительно привело к падению рейтинга и невниманию прессы: никто больше не желал приукрашивать имидж телезвезды и романиста Кристиана Ланга.