Полное собрание сочинений. Том 4. Туманные острова - Василий Песков

Года четыре назад весна, растопив снега, вдруг отступила. Ударил мороз: мелкая вода и мокрые лужи оделись коркою гололеда. Прилетевшие аисты ходили по льду и возвращались к гнезду голодные. День, другой – уже не стало силы взлетать. Сидят с обвисшими крыльями и даже клювами перестали трещать. Пошел старик Август в соседний колхоз просить лодку.

– Куда в такую погоду. Рыбаки и те неделю уже сидят.

Старик все-таки вышел в море и вернулся с корзиною мелкой рыбешки. Приладил к березе лестницу, накидал в гнездо рыбы. Потом еще раз выходил в море, а потом весна образумилась. Оттаяли болота, запрыгали по лужкам лягушки. Аисты положили в гнездо два яйца…

– Аугуст, Аугуст! – позвали из дома.

Старик ушел, погремел в сенях жестяною кружкой.

– Второй год лежит. Прошлым летом попросила кровать к окошку поставить. Лужок из окна виден, а если кверху глядеть – аистов видно.

По двору, подхватив зубами драный ботинок, носится щенок. Теленок все норовил оборвать привязь и дотянуться к белым ромашкам возле канавы. Наседка шустро копала ногами навоз. Самый проворный из ее сыновей первым хватал из-под матери червяка и кидался бежать. Все желтое семейство кидалось вслед отнимать.

– Трех цыплят утянул коршун, – сказал Август.

Старику одному приходится управляться с хозяйством. Совсем немного времени остается, чтобы набить трубку и посидеть на камне, поглядеть, как кружатся аисты, как три молодых птенца пробуют крылья.

– Аугуст, Аугуст… – позвали из дома.

Мы попрощались.

Приносят аисты счастье?

Приносят аисты счастье.

Еловые шишки

Максим и Наташа родились в степном поселке и никогда не видели еловых шишек. Отец приехал работать в новый сибирский поселок. Ребятишек привезли ночью. Сонных отнесли на третий этаж пахнущего смолой деревянного дома. Утром ребятишки проснулись и запрыгали у окошка:

– Ой, ой, что выросло!

Против окна темнели еловые ветки с большими желтыми шишками.

– Побежали срывать!

Две пары ног застучали по деревянным ступеням. Слышим внизу разочарованный голос:

– Ой, уже высоко…

Вернулись, сняли пальтишки, бегут к окну.

– Максим, опять близко!

Мы сидим, молчим, улыбаемся. Что будет дальше? Слышно: пыхтят по лестнице. Уже не раздеваясь, прямо к окошку:

– Близко!

Кубарем по лестнице… Молчание. Потом голос Максима:

– Я их тут буду стеречь. А ты беги в комнату…

Наконец поняли, в чем дело. Водят по стеклу пальцем.

– Наташа, а зачем срывать? Если сорвем, на что будем глядеть в окошко? Пусть все глядят: и мама, и папа, и дядя Вася…

Мы переглянулись.

Не надо ли нам учиться иногда у детей?

За что умирают солдаты

Во время боя к выстрелам привыкают. В тишине от выстрела вздрагиваешь. Двадцать лет назад редкая семья не получала конверта с короткой вестью: «Убит…» Война зашла в каждый дом. Мы стояли в те годы насмерть, и глаза наши были сухими. Сегодня одно известие о погибшем солдате нас будоражит. За что сейчас умирают солдаты?

В один день в разных концах земли погибли двое парней, американец и русский. Американец погиб во Вьетнаме. Русский погиб в Алжире. За что погибли солдаты?

«За что?» – спрашивает американская мать, госпожа Кан. Материнский крик отчаяния опубликовали газеты: «Мне очень трудно написать это письмо. Мое сердце разрывается на части между любовью к своей стране и любовью к правде и справедливости… В далеком Вьетнаме наши юноши убивают вьетнамцев, а вьетнамцы убивают наших юношей». Мать русского парня живет в селе около Шепетовки. Слезы у всех матерей одинаковы. Ответы на вопрос: «За что?» – разные.

Вчера я встретился с алжирцем Буджема Уабади. Он приехал в Москву на форум. Мы сидели на третьем этаже московского дома и говорили об Алжире и Шепетовке.

Буджема рассказал: «Вы знаете, конечно, какой была наша война. Мы решили победить или умереть. Чтобы нас задушить, французы сделали эту полосу. Страшная полоса. Тысяча двести километров на западе вдоль границы с Марокко, шестьсот километров – на границе с Тунисом. Железные столбы – колючая проволока – мины. Колючая проволока – мины – ток высокого напряжения – артиллерийские и пулеметные гнезда и опять мины. Французы не жалели денег на эту полосу, и она удалась. Никогда на земле не строили такого мощного военного заграждения. Французы думали: никто из алжирцев не уйдет за границу, никто из алжирцев не вернется через границу с винтовкой в руках. Французы думали переловить и задушить всех патриотов. Ночами мы все-таки проходили эту страшную полосу. Мы подрывались на минах, но проходили. Мы не боялись смерти и потому победили. Мы уже давно не стреляем. Мы выращиваем пшеницу и апельсины. Но полоса вдоль границы осталась: железные столбы – колючая проволока и мины. Двенадцать миллионов мин. У нас населения – двенадцать миллионов. На каждого алжирца приходилось по мине».

Николай Пяскорский. Это последний снимок, присланный из Алжира.

Позавчера я встретил офицера, прилетевшего из Алжира в Москву. Его зовут Казьмин Лев Алексеевич. Разговор состоялся за чашкой кофе на Шереметьевском аэродроме. Чемоданы прилетевшего были покрыты алжирской пылью – два дня назад он слышал, как рвутся мины.

«Я хорошо знаю эту полосу, заросшую бурьяном. Да, двенадцать миллионов мин. Я видел мальчишку из города Ла Каль. Омар… забыл фамилию. Мальчишка без рук. Я видел людей на костылях, видел могилы. Мины пролежали в земле более пяти лет. Но это надежные мины. Они еще двадцать лет будут срабатывать безотказно. Заблудился путник, старуха пошла за коровой, мальчишка полез в бурьян. Мальчишки везде любопытны… Подсчитано – двадцать тысяч убитых и раненых. Много хороших земель заросло бурьяном. Западные специалисты сказали: «Разминировать? Очень большая работа и очень опасная. Стоит она…» – и назвали огромные деньги.

В 1962 году Бен Белла обратился за помощью лично к Хрущеву. Советский Союз немедленно послал в Алжир специалистов. Я тогда был в этой группе. Посмотрели: да, работа будет тяжелая и опасная. Мне пришлось руководить этой работой».

«Работа, как на войне. Каждый день из городка Ла Каль машина увозит группу наших минеров. Каждый день кто-нибудь из них может и не вернуться. К полосе нельзя подступиться без техники. Работают танки. Работают катки, тягачи. Потом идет пеший солдат с миноискателем. Мины разные. Большие и маленькие. Мины, которые рвутся в земле, и мины, которые прыгают и взрываются над землей. Танк идет, подминая железные заграждения, под танком рвутся мины. Танк вздрагивает, покрывается копотью и следами осколков, но продолжает ползти. Танк становится, когда мина рвет гусеницу. Сидишь в танке, кажется, небольшого калибра снаряды беспрерывно настигают машину. Глохнешь от содроганий брони. Но больше всего донимает жара. Обычно на солнце – пятьдесят градусов. В танке – под шестьдесят. Мало кто знает, что значит шестьдесят градусов в танке. Работаем сорок минут, потом перерыв. А потом снова метр за метром по минам. Сплошной гул разрывов, копоть. Горит бурьян, в сильный ветер загорается хлебное поле. Тушим, ремонтируем танки и снова шаг за шагом по минам. За танком пускаем катки. Опять взрывы. Потом осторожно с миноискателем идет человек, как на войне после боя. Как на войне, минер не должен сделать ошибки, ни одной. Есть места, где алжирская полоса идет по болотам или по скалам. Танку там не пройти. Человек остается один на один с минами. В Алжир послали самых опытных, самых смелых. Уже на многих километрах, которые мы прошли, растет пшеница, пасутся овцы, мальчишки могут ходить, где им вздумается. Мы были осторожны. И все-таки в нашем деле смерть всегда тебя караулит».

Николай Пяскорский… Лев Алексеевич хорошо знал солдата. Они часто вместе сидели в танке, вместе дышали копотью и сладковатым дымом взрывчатки. Они вместе делали утром зарядку, прежде чем сесть в машину и поехать «на линию». Солдат Пяскорский был самым спокойным и самым знающим. Когда в части, где он служил, спросили: кто поедет в Алжир? – он первым сказал: «Я поеду». В Алжире к командиру пришла старуха. Ее корова зашла на минное поле. У старухи ничего не было, кроме этой коровы. «Кто возьмется помочь старухе?» Пяскорский сказал: «Я пойду». И он вывел корову с минного поля. Старуха упала на колени целовать солдатские руки…

Пяскорский обезвредил десять тысяч мин. Но одна мина стерегла солдатскую жизнь.

«Это случилось утром. Николай с миноискателем шел вдоль полосы. В десяти шагах был его друг Виктор Толузаров. Николай слушал шорох в наушниках и, отыскав мину, ставил красный флажок. Двенадцать флажков… А потом с танка увидели взрыв, которого не ожидали…

Это была даже не ошибка минера. Это была случайность, которую не упреждают ни опыт, ни осторожность. Когда имеешь дело с двенадцатью миллионами мин, это почти неизбежно…»