Минус (повести) - Роман Сенчин

— Да, выписали вот.

— Не надо, пожалуйста! Это ж… Может, от астмы и поможет, зато кучу другого… Как такое вообще выпускать могут?!

— Что же делать, сынок… Иногда так подступает, дыхнуть не могу… Тут на днях такие два приступа были — отец ледяной водой отливал. Ничего-ничего, и вдруг дыхание исчезает и… как неживая… Еще и фестиваль скоро танцевальный, краевого значения, ребята надеются… надо их подготовить… Попробую, хоть, может, шевелиться смогу. Это — сильное средство. Что уж теперь…

8

Отупляюще-однообразный бой чадагана. Кажется, не ноготь стучит по струнам, нет — это копыта коротконогой лошадки топчут бесконечную, засохшую в камень, выжаренную азиатским солнцем холмистую степь. И под этот бой невнятное, полусонное бормотание, перерастающее в затяжное, хрипяще-свистящее горловое пение.

У Шуры Решетова штук двадцать пластинок с этнической музыкой; я покопался в них и нашел тувинский эпос «Алдан-Маадыр». Длиннющая сказка слабосильного народца о богатырях-великанах — славных предках.

Слушаю фольклор моей малой родины, полулежа на неудобном, самодельном диванчике, постукиваю куриной костью по подлокотнику. А Шура уже готов — свалился под стол и даже не пытается подняться…

Встретил его утром, случайно, в Торговом. Он, получив гонорар за оформление вывески на ларек, закупился выпивкой и едой. Пригласил меня посидеть, отметить, по-быстрому влил в себя пузырь «Минусы» и упал… Я особо пить опасаюсь — через пару часов на работу, а пьяным появляться там не рекомендуется. После спектакля делай что хочешь, но до или во время — можно даже и увольнение схлопотать.

Шура же, он свободный художник, он может пить, когда ему вздумается, были бы башли. Только они, видно, к Шуре редко приходят, иначе бы так жадно и быстро не набрался…

Стук косточки по подлокотнику слегка напоминает звук шаманского бубна, он хорошо ложится на «Алдан-Маадыр», обогащает скудный аккомпанемент голосу.

Решетову под сорокет. Живет вместе с матерью в двухкомнатной квартире на пятом этаже девятиэтажного дома. Мать у него старая, больная, измученная двумя беспутными сыновьями (второй, Виктор, на зоне сейчас, уже раз третий, кажется), и она часто и подолгу лежит в больнице. Сейчас тоже лежит… У Шуры была семья, но жена выгнала его за постоянные пьянки и нежелание работать по восемь часов пять раз в неделю. И даже денег на дочку не требует… На вид он стопроцентный бомжара — беззубый, кудлатый, худой, с бесформенной, свалявшейся бородой, одет вечно в какие-то обноски дырявые. Все деньги со своих нечастых и не особенно крупных гонораров тратит на выпивон и материалы для своего ремесла-творчества. Частенько он забредает за гвоздиками или обрезком холста к нашему декоратору Петраченке (там-то я как раз с Шурой и познакомился), они выпивают, разговаривают, и у Петрачены в такие минуты появляется в глазах непереносимая боль — мечтает он, наверное, быть на месте этого грязного оборванца…

Эпос кончился, игла быстро сползла к стальному штырьку в центре пластинки. Проигрыватель щелкнул, пластинка остановилась. Я посмотрел на часы. Скоро четыре, пора двигать. Подошел к столу. Несколько раскрытых банок консервов, только-только початых, две полнехонькие бутылки «Минусы» и одна ополовиненная, остатки копченой курицы, помидоры, апельсины… Да, Шуре на пару дней пировать… Не выдерживаю, наливаю себе в чашку граммов пятьдесят, глотаю. Щедро закусываю охотничьей колбаской, сую в карман апельсинку. Ради приличия тормошу художника:

— Шура, Шур, вставай. Переберись на диван. Чего на полу-то…

— М-мя-а-а… пуска-а-ай…

— Ну, я пошел тогда.

— А-а-а…

Продавщица смотрит на нас испуганно и брезгливо, как на налетчиков, хватающих товар грязными лапами. Если бы мы приобретали его, расплачиваясь деньгами, она бы, ясное дело, смотрела иначе, наверняка подсуетилась бы, помогая в выборе. А так и ей, и нам — непонятно что. Коммунизм какой-то.

— Вот, смотри, брюки, — свистящий мамин голос, — черные, как ты любишь.

— Не надо брюки, — морщусь, — гладить их, стрелки эти… Лучше уж джинсы.

— Ну, вот джинсы. Тоже черные. На-ка, примерь.

Беру джинсы и направляюсь к кабинке походкой вора. Копошусь в ней, задевая и приоткрывая занавески. Кабинка тесная, наверное, для «Детского мира»…

— Малы2е, — вернувшись, честно признаюсь маме.

Она тут же обращается к продавщице:

— Девушка, а вот побольше таких у вас нет?

— Всё на вешалках. Смотрите.

— Это какой размер? Сорок шестой, — перебирает мама длинный ряд джинсов. — Вот — сорок восьмой. Померь, сынок, эти.

Снова тащусь в кабинку, меня покалывает взгляд продавщицы. Лучше в старье ходить, чем так обзаводиться обновами. Действительно, будто вор.

— Подошли? — со смесью страха и радости встречает мама около занавесок.

— Вроде…

— Как это — вроде? Смотри, чтобы удобно сидели, чтобы носить.

— Мне в этих удобно, — бурчу, поглаживая свои старые.

— Перестань, пожалуйста. Я и так на грани приступа. Мне еще в аптеку идти, лекарства выпрашивать… Давай вот свитера посмотрим. Где-то видела в прошлый раз очень хороший…

Магазин крохотный, одна комната, зато забита она барахлом до отказа. От канцтоваров и детских игрушек до пылесосов и холодильников. Как в «Поле чудес» — выбирай, что заблагорассудится, но на определенную сумму. Только вот вместо веселого шоумена — недружелюбная тетка, подозрительно следящая за каждым шагом.

— На этой вешалке только дорогие, — объявляет она, когда мама начинает осматривать и мять на пробу свитера. — Дальше там нормальные…

— А может, нам дорогой и нужен? — запальчиво отзывается мама, для видимости осматривает еще парочку, затем уж переходит к следующей вешалке. — Вот смотри, Рома, какой симпатичный. Примеришь?

Натягиваю свитер, вроде бы — ничего… Да, скорей все выбрать и убраться отсюда. Проводить маму до аптеки, потом пивка купить.

— Само то, — говорю бодрым голосом. — И давай на этом закончим. Штаны, свитер — достаточно.

— А ботинки? Зимнюю куртку? Перестань, если уж взялись, надо набрать… Ботинки смотри какие…

— Н-да.

Мама закашлялась, торопливо достала из кармана пальтишка баллончик ингалятора, прыснула в горло аэрозолем. Постояла с минуту, подняв лицо, налаживая дыхание. Я тем временем примеряю ботинки.

Вадим уже в брехаловке — как обычно, раньше остальных монтировщиков. Развалился на диване, курит, стряхивая пепел в грязную металлическую вазочку для мороженого. Напротив него артист Лялин не спеша, смакуя пьет принесенный из буфета кофеек.

— Ух ты, чудо какое! — ехидно изумляется мне бригадир. — Неужто работать пришел?

Вслед за этой не очень-то ласковой репликой — сладенький голос Лялина:

— Здравствуй, Ромик. Как жизнь?

— Терпимо.

— Ну и хорошо, хорошо. Хотя надо больше радоваться, — Лялин проглотил последнюю каплю из чашки, отер губки платком и поднялся. — Чудный кофий, советую выпить. Сегодня Алина добрая, с радостью в долг отпускает.

— Мы другое обычно предпочитаем, — усмехается Вадим. — Кофе вредно.

— Как сказать, как сказать…

Лялин вышел, бригадир послал ему вслед презрительно-злобное шипение:

— Пидор гнойный! — И тут же обратился ко мне: — Слыхал, Дименций-то сваливает.

— Куда?

— Да на кладбище.

— В смысле?

— Ну, могильщиком устроился. Вакансия появилась, зарплата, говорит, офигенная. Теперь надо человека на его место искать.

— Чего их искать — по пять штук каждый день приходят, работать просятся.

— И значит, надо первого встречного в бригаду пихать? А если алкаш конченый или, наоборот, работяга-мужик, который через три дня достанет своей праведной тупостью? Надо такого, чтоб в коллектив влился.

Вадим прав, любого брать нельзя. Советую:

— Ты с директором перебазарь, пусть не принимает. Сами, дескать, найдем.

Бригадир покивал, покрутил в руке пачку «Явы», вытряхнул новую сигарету.

— И еще одно… — голос его стал серьезным. — Разговор есть деловой. Но это после спектакля, чтоб спокойно, без суетни. Андрюня идейку одну подкинул, надо бы обсудить.

В брехаловке появляется чета Кругловых. Жена, страшная и жирная, играющая обычно купчих или пенсионерок-домохозяек, держится по обыкновению королевой — это смешно; а муж, щуплый, затюканный, и не пытается хорохориться, этим он симпатичен… Сразу следом за ними вошел заспанный, хмурый Лёха, словно непутевый, умственно недоразвитый сынок Кругловых. Такой парад заставляет меня хохотнуть.

— Чего лыбишься, дебилина? — с ходу ощетинился Лёха. — Круть свою почуял?

Я уже показал ему прикупленное шмотье, тот долго удивлялся, подсчитывал, превозмогая дремоту, сколько литров цыганки можно было купить вместо этого вороха одежды, не верил, что она досталась мне без оплаты нормальными, живыми деньгами… Теперь он рассказывает Вадиму: