Дёмка – камнерез владимирский - Самуэлла Фингарет

– Баловство с тобой к вольной жизни память мою оборачивает. Ты же хитрости боевой науки со вниманием перенимай. Научишься биться в ближнем бою – любого врага одолеешь.

– Один заимелся враг – и того не разыскиваю, на месте сижу.

Дёмка помрачнел. Встав на ноги, отвернулся.

– Потерпи. Городов и селений в южных землях не счесть.

– Федька Жмудь больше года молчит. Ещё долго ли ждать?

– Думаешь, мне легко? Пустое слово, что на свободе. На самом деле такой же пленник. Заложником против великого князя Изяслав меня держит, а бежать из Чернигова – схватят.

Иван Ростиславович замолчал. Он увидел, что Дёмка повернул голову к саду и настороженно вслушивается. Мгновение спустя, опережая друг друга, Иван Ростиславович и Дёмка неслись через сад. Подоспели они в самое время. На подворье влетел чёрный от пыли скоропосолец, кубарем скатился с седла, топоча сапогами, вбежал на крыльцо. В тот же миг понеслась по Чернигову злая весть: «Умер великий князь Киевский. Нет Мономахова сына больше в живых».

Следом за скоропосольцем к Изяславу Давыдовичу явились киевские послы: «Ступай, князь, на Киев. Юрий умер».

«Князь же прослезился, – записал летописец. – Воздел руки к богу и вымолвил: „Благословен ты, господи, что рассудил меня с ним смертью, а не кровопролитьем“.

Глава III. СОФИЙСКИЕ СКОМОРОХИ

Великий князь Киевский скончался 15 мая. Скрутило в пять дней. Занедужил Юрий Владимирович, воротясь от Петрилы. Пировали у боярина весело, пили-ели без меры, счёт выпитому не вели. Боярин Петрила начальничествовал над сбором торговых пошлин – должность из хлебных – и своего благодетеля-князя принимал торовато, ни в чём не скупясь. Яства на стол подавались отборные. Вина в серебряных кубках играли стоялые, вывезенные из заморских стран. Съеден ли был лишний кусок, время ли подоспело? Лекари не спасли.

Как пузырь на воде всплыл и кругами пошёл слух, что опоили великого князя на пиру у Петрилы отравленным зельем. Откуда ни возьмись, появились неведомые людишки, принялись шепотком подстрекать: «Суздальцы нам чужаки, от них все беды. Сами князя отравили – на Киев свалят. Не сносить нам голов, коли суздальцев не прогоним». Тело великого князя ещё лежало в храме, не преданное земле, а обезумевшая толпа уже разгромила великокняжеский дворец. Напрасно митрополит призывал горожан образумиться. Увещевания пронеслись мимо цели, и, покончив с киевским, главным дворцом, погромщики переправились через Днепр, где находились пригородные хоромы. «Бей, жги, громи!» – перестав таиться, в голос кричали смутьяны. Не успевших укрыться дружинников и челядинцев убивали на месте.

Разгром и убийства длились три дня. На четвёртый день во главе своих воев в Киев въехал Изяслав Давыдович. Народ метнулся встречать. Князь ехал на серебристом с белой гривой коне, закованный в серебряные доспехи. Красивое холодное лицо сохраняло неподвижность каменного изваяния. Впереди бояр из старшей дружины гарцевал Иван Ростиславович. Вороной конь выплясывал под статным всадником.

Пели трубы, громыхали звонкие бубны, народ кричал славу. Кого приветствовали – Изяслава ли, во второй раз пришедшего сесть на киевский стол, или героя и удальца Ивана Берладника?

На князе Иване кольчужка поверх красной рубахи жарко горит. У князя Ивана улыбка во всё лицо.

Черниговцы миновали Боричев ввоз, мимо торга проехали через Подол, поднялись в главную часть города, расположенную наверху. Киев словно расколдовали. Смутьяны попрятались. Зверских лиц и взнесённых ножей как не бывало.

Иван Ростиславович вместе с другими проследовал в разгромленный великокняжеский дворец. Дёмка бросился в город.

Жили в давние времена три брата-князя: Кий, Щек и Хорив. Сестра при них единственная подрастала – красавица Лыбедь. Старший брат занимал гору, где Боричев ввоз соединялся с Подолом. Средний брат на другой горе жил, младший – на третьей. Основали братья-князья на трёх горах един город. Одну гору прозвали Щековицей, другую – Хоривицей. Речка, впадавшая в Днепр, обернулась красавицей Лыбедью. Кий всему городу имя своё передал. И поднялся Киев могущественный и прекрасный, обнесённый крепкими стенами, изукрашенный златоверхими храмами, «ведомый и слышимый в каждом конце земли».

«Все улицы обегу, возле каждого строения побываю», – думал Дёмка, едва успевая вертеть головой. Он нёсся мимо домов в один и два яруса, с расписными крылечками и балконами-гульбищами, с затейливой резьбой вокруг слюдяных оконцев. По сторонам Главной улицы, протянувшейся от Золотых ворот, стояли нарядные церкви из красных и розовых кирпичей. А если от трёх городских въездов провести три ровные линии, то там, где они сойдутся, в самой серёдке города, поднималась уступами громада всерусского храма – киевской Софии. Празднично возвышались розово-красные стены. Плыли в синем небе, как в океан-море, тринадцать больших и малых ладей-куполов.

«Сто лет, как возвели», – восхищённо подумал Дёмка, вступая в открытые галереи, опоясавшие с трёх сторон красные стены Софии, полосатые от розового раствора, на который клались ряды кирпичей. Стена, смотревшая на восход пятью полукруглыми выступами, одна оставалась свободной. За выступами внутри помещался алтарь. «Сам Ярослав Мудрый храм заложил, чтобы узнали все страны, как могуча Киевская держава. Другого подобного строения нет на Руси». Дёмка обошёл мощные алтарные выступы, вдоль северной стены перешёл на закатную, под беломраморной аркой со множеством тонких колонок вступил вовнутрь и оробел. Даль перед ним открылась необозримая, словно в лесу, пронизанном солнцем.

Свет падал сверху из узких окон под куполами. Косые лучи перекрещивались и ложились светлыми пятнами к подножиям двенадцати огромных столбов. За столбами ширилось и продолжалось пространство. Полумрак затенял углы. Помещённые на стенах фигуры воинов и святых выступали оттуда едва приметно, на свету виделись отчётливо. Фигуры были повсюду: на стенах, арках, сводах, столбах. Исполненные решимости лица, величавые позы, властные жесты рук. Роспись по штукатурке, выполненная неяркими, приглушёнными красками, сменялась мозаикой, набранной из кубиков сияющей смальты, похожей на самоцветы. Мозаичные складки одежд струились сиреневым, синим и серым потоком. В глазах под дугами тёмных бровей горело пламя. Золотое поле вокруг фигур то празднично переливалось, то мерцало таинственно. Кубики располагались неровно и светились по-разному. Богоматерь с воздетыми кверху руками казалась залитой солнцем.

Дёмка долго разглядывал роспись, изображавшую выход семьи основателя храма. Сам Ярослав Мудрый возглавил шествие. Следом за ним, по лазорево-синей стене, неспешно передвигалась его супруга, княгиня Ирина. Друг другу в затылок шли княжичи-сыновья. Перебирали сапожками княжны-дочери – будущие королевы Франции, Венгрии и Норвегии. Разодеты все в светлые одеяния. Плечи княжичей прикрыты разноцветными корзнами. Платки на головах княжон оторочены пёстрыми каймами. Но больше всего поразил Дёмку купольный храм с мощными стенами. На вытянутой ладони Ярослава Мудрого высилась уменьшенная София.

«София большая может глядеть на своё подобие, как в зеркало или воду глядятся», – подумал Дёмка.

В храме было безлюдно и тихо. Народ остался на площади перед дворцом в ожидании новостей. Несколько женщин в тёмных одеждах стояли у алтаря, да время от времени, ступая по смальтовым плиточкам пола, как по ковру, бесшумно проходили монахи в простых чёрных рясах и исчезали за столбами в тени. На Дёмку никто внимания не обращал. Он приблизился к южной стене, оглянулся и проскользнул в проём, ведущий к лестничной башне. В другое время его бы сюда не впустили. На хоры поднимались князья и бояре, чтобы стоять выше всех, не смешиваясь с мизинным народом. Но сейчас порядок нарушился.

Пологие ступени, нависая одна над другой и кружась, уходили от Дёмки к далёкому потолку в голубых и жёлтых разводах. Навстречу спускались охотники, звери, пеший и конный люд. На кружившихся стенах разворачивалась жизнь княжьего подворья: охота, пиры, конные скачки. А вот и скоморохи в лоскутных рубахах и колпаках с бубенцами. Глаз было не отвести от стены, прорезанной узким оконцем, где дудели они и плясали, подпрыгивали на одной ноге и ударяли по струнам гуслей. Дёмка боком перешагивал через ступени, лицо обернув к стене. Ступень – скоморох пляшет с платком в руках. Ступень – два скомороха дудят в длинные дудки. Вдруг Дёмка споткнулся и чуть не упал. Он бросил взгляд под ноги, отскочил, прижался к стене.

Поперёк ступеней лежал человек с ножом, всаженным в грудь. Ярость и страх застыли на мёртвом лице. В зарослях клочковатой бороды скалился беззубый рот.

Дёмка едва удержался, чтобы не закричать. Он узнал убитого, узнал он и нож, послуживший орудием смерти. На рукояти среди узоров посверкивало финифтью заглавное «Д».