Ладинец - Лариса Шубникова

ты, быть мне мертвяком. Дважды. Однова, когда ты Зотовского по голове приласкала, а вдругоряд, что выходила, одного не кинула, – вздохнул тяжко, придвинулся к Еленке, плеча плечом коснулся. – Подарки тебе дарить, так ты нос отворотишь. Золота тебе сыпать, так отлуп будет, чую. Чего ты хочешь-то, скажи. Отказу не будет.

Елена едва рот не раскрыла, как изумилась, но призадумалась.

– Власий, а вот о Лавруше… – замолкла, не зная как просить, не умея без привычки.

– Что? Говори.

– Так ему бы поучиться. Есть на примете кто? Приставить бы к нему дядьку покрепче, да с рассудком. Ведь боярич, не холоп какой. И еще… коли тебе мое золото поперек горла, ты схорони его для братца. Лавруша подрастет, ему и пригодится.

Сказала и на Власа глянула, а там уж и зарумянилась. Смотрел, как на диво дивное: голову к плечу склонил, глаза распахнул во всю ширь. Молчал, да и Елена слова растеряла.

Листья-то последние шуршали на кустах, фыркал поодаль конь сивый, ветерок тихий прогуливался по леску, а боле ни звука.

Глава 10

Смотреть на чудную Елену бояричу было жуть, как интересно. Лик у девушки менялся на удивление скоро. Вот только что улыбалась нежно, а уж через миг брови супила, сердилась и ярилась. Потом принялась удивляться, а затем и вовсе зарумянилась, смутилась.

Влас до того засмотрелся, что себя позабыл. Особо тогда, когда просить начала. Смирная стала, тихая, а с того пригожести в ее лице прибавилось изрядно. Лоб разгладился, брови легли ровно над синими глазами, а губы яркие сложились крендельком и стали вдвое милее.

Радость Власа недолгой была: Еленка на него уставилась, а вслед за тем глаза прищурила. По всему было заметно, что сей миг начнет ругаться.

– Ты давеча просил не смотреть, а чего ж сам вылупился? Власий, вот не пойму, ты всегда такой или через седмицу? – Молвила и губы поджала.

– Погоди, Еленка, верни вот как было, – сболтнул дурость и себя же укорил. О чем просил, сам не разумел, но знал, что не по нраву ему губы ее сердитые.

Она ресницами захлопала и отодвинулась, не иначе как подумала, что неразумный он. Власий и сам слегка приуныл, понимая, что права девка, коли сочла его дурнем.

– Влас, давай я тебе плечо гляну, а? Ты заговариваться начал, боюсь, как бы в жар не сверзился, – она поднялась, к коню направилась, а там уж принялась рыться в суме переметной.

Пришлось скидывать поддоспешник и подставлять плечо боярышне. Пока она возилась, Влас тряпицу разметал и рану оглядел: рубец чистый, не кровяной.

– Заживает, как на… – начала было Елена, но не договорила.

– Как на собаке? Или на медведе? А, может, на петухе? Ласковая ты, Елена Ефимовна. Глянь, сколь слов добрых для меня выискала. Так-то меня еще никто не привечал, – снова Влас дурковал, а все потому, что хотел еще раз поглядеть на ее улыбку, ту самую, которую узрел малое время назад. Такой Елены он еще не видал: тиха, мила, спокойна. Догадался, что думала об отрадном, а вот о чем?

– Правда? А меня, Власий Захарович, еще никто из родного дома волоком не вытаскивал, силком не увозил. Чего ты ждал-то? – ворчала, но плечо перематывала ласково, раны не тревожила, да еще и дула на рубец.

– Чего ждал? Изволь, обскажу. Я, Елена, ехал за женой. Чаял увидеть боярышню тихую, милую и смиренную. Кто ж знал, что заместо нее ты там обретаешься? – сам сказал и сам засмеялся.

Елена глянула на него раз, другой, а потом и сама хохотнула. Влас с того еще громче смехом залился, а она вслед за ним.

– Ох, – Влас утер слезы смешливые. – Еленка, помирать буду, а не забуду.

– А сам и виноват, – смеялась боярышня. – Сказал бы сразу, что Лавра заберешь, так я бы сама в невестин возок прыгнула.

– Все о брате, все о нем. Елена, я тебе ведь должен, не ему. Ты так и не сказала, чего сама-то хочешь, – Власию наново стало интересно, что скажет сварливица.

– Так чего… Не знаю я. Влас, я ведь не за подарки. И чего ты меня донимаешь? Не знаю, не ведаю, чего просить.

– А чего девки просят? Бусы, плат шитый или иное чего.

– Ой, я однова слышала, как вдовица с ратным торговалась. – Елена перемотала плечо Власово и уселась рядом, словно и не ругались они ругательски вот только что. – Она просила красные сапожки, и так ему показывала, и так. Мол, вот такие. А потом еще и пряник захотела. Так что, просить у тебя сапоги, Влас?

Снова посмеялись.

– А пряник чего ж?

– А не люблю. Хлеба люблю теплого, мяса постного, грибков каких нето. А пряников не хочется. – Она снова улыбнулась так, как Влас ждал, а с того парень опять смотреть принялся во все глаза. – Мне рябина по нраву. Что? Правду говорю! Вот когда ее морозец первый клюнет и снежок белый присыплет. Горькая она, с кислинкой, но и сладость есть. Батюшка все смеялся надо мной, говорил, что я синица или снегирь красногрудый. Те, мол, тоже горькую ягоду привечают.

– Не инако чудо случилось, Еленка. Впервой спорить с тобой неохота. Я сам ее люблю. Вот такую, как ты обсказала. Не знал, что кроме меня еще кто-то уважает горькую.

– И то верно, Влас. Чудо, – удивилась, но по-доброму.

– А еще чего любишь? Давай, расскажи. Сидеть-то еще до низкого солнца, – Влас рубаху на себя вскинул уж двумя руками, а вслед за ней и теплый поддоспешник.

– Чего люблю-то? Вот скажу, чего не люблю. Духоты и жару печного не привечаю. Бывало, что тётка Наталья меня за косу от оконца оттаскивала, все боялась, что я по зиме простыну. А я все равно лезла. Жарко же в гриднице! – и руками взмахнула, мол, во как.

– Эва! Еленка, так зря ты за меня идти отказалась. Я сам люблю морозец. Ты токмо помысли, обсадили бы хоромы рябиной и огонь бы не вздували, – ухохотался наново.

– Ага. И обое в красных сапогах.