Приключения Питера Джойса - Емельян Ярмагаев

Как я понял впоследствии, в одном Бэке Хаммаршельде умещался весь Стонхилл — идиллический уголок старой Англии, где когда-то процветал черный промысел на отходах кораблекрушений. Но и теперешние нравы представляли собой сочетание занудливых добродетелей с разбойничьими традициями и изуверскими предрассудками. Обыватели Стонхилла никогда не упускали случая вцепиться друг другу в глотки — следовательно, оставалось направить их злобную энергию в нужное русло. Для этого не хватало только меня.

Да, именно для этого в дырявом кожаном колете солдата я исходил всю Европу, для этого томился в плену — все для того, чтоб родной зеленый остров стал рисоваться мне как корабль, готовый отплыть в Новый Свет и основать там мою Утопию!

Нет, сама Англия отнюдь не казалась мне Утопией. Это была конечно не гордая и нищая Испания, которую моя страна победила сорок восемь лет назад, не Франция с ее превосходной армией и одичалыми крестьянами, не сытая Голландия, морской извозчик Европы, с ее бесчисленным флотом и печатными станками. Скорей всего Англия походила на Стонхилл, который встретил меня с ружьем в руках.

Праведные стонхильцы, несомненно, опаснее закоренелых грешников. Не найдя в соседе своих добродетелей, пуритане так огорчаются, что готовы его застрелить. Катарина Гэмидж была столь же опасна, но она оказалась уязвимой. В ней теплилась женская доброта, благодаря которой я смог сделать нужные шаги. Мне помогло и стихийное развитие событий, а я помог ему. По-видимому, уже до меня идея переселения носилась в воздухе. Так или иначе, Стонхилл с грохотом сорвался с места — мятежный, мелочно расчетливый, раздираемый религиозными склоками — и длинной вереницей фургонов потянулся в Плимут, чтоб погрузиться на борт «Красивой Мэри».

Если у меня и были сомнения насчет пригодности стонхильцев к выполнению великой задачи, они рассеялись на первом же отрезке пути. Дороги, как всегда, кишели «потрошителями». Не проехали мы и двадцати миль, на отставшие фургоны было совершено нападение. Грабителей легко осилили, обезоружили и… ограбили до нитки. Сняв с них все до белья, молодцы из Стонхилла с постными рожами посоветовали им «как можно скорей обзавестись приличной одеждой и подумать о спасении своих душ». А затем разбойников с благословениями отпустили на все четыре стороны.

Почти то же самое повторялось в каждой гостинице, куда мы сворачивали по пути. Благочестиво возводя очи вверх, стонхильцы запускали ищущие руки во все, что не имело крепких запоров, и громко молились о ниспослании милостей неба на хозяев, заимствуя овес для своих лошадей. Богатые переселенцы тоже не платили ни пенни, а забирали многое, потому что смело договаривались с хозяевами о поставках им рыбы, табака и всякой всячины из Америки. Умней было бы подумать, как не помереть там с голоду. Но такова уж натура пуритан. По дороге в ад они заключали бы сделки с сатаной.

Вскоре нам повстречался шериф графства Корнуол с вооруженной свитой. У него имелся приказ, подписанный наместником, лордом-лейтенантом, о задержании леди Лайнфорт, и он долго изучал списки переселенцев, представленные мистером Уорсингтоном. Леди в списках не оказалось, поскольку она в мужском платье давно отплыла в Плимут. Шериф разразился проклятиями, а его помощники только улыбались в бороды. И шериф отпустил переселенцев, выразив горячую надежду, что корабль с ними «потонет в самом глубоком месте».

Вот и все напутствие, которое мы получили от властей.

Портовый город для меня начинается со щетины мачт, которыми он окаймлен, с гула прибоя, который скоро перестаешь слышать, как тиканье стенных часов. Ну, а скособоченные таверны, шаткие мостки с прорастающим сквозь них чертополохом, круглые валуны, неожиданно поражающие белизной в зелени переулков, плимутские сады с их глухими, затененными оградой уголками, горы рассыпающихся без клепок бочек возле пакгаузов — все это воспринимается лишь как тылы огромного движения, синяя граница которого твердо прочерчена в промежутках между домами и обозначена гремящим словом «океан».

Шумный пуританский табор — вот чем стала плимутская гостиница «Королевский лев» с ее выступающим перекрестием коричневых балок на голубоватых глиняных стенах и белыми рядами фургонов, до отказа заполнивших двор. Из верхних окон ее видны снежные пенные полукружия бросающегося на город прибоя, небо, полное движения чаек, и лес мачт, заштрихованный сетью снастей. Отсюда отплыл в свое кругосветное путешествие сэр Френсис Дрейк, сюда он вернулся, богатый, как Крез; отсюда же через несколько лет вышел в поиски Эльдорадо несчастный Ралей, чтобы по возвращении окончить жизнь на плахе.

Каких тут не стояло судов: и калабрийские шебеки с глазами по бокам форштевня, и мальтийские пятидесятивесельные галеры, и огромные испанские галеасы, и английские ромберги — легкие, вертлявые; были там трикандии из Греции, кофы из Голландии, испанские баркалоны с большим косым парусом, мощные французские четырехпалубные галеоны, с бортов которых смотрело двести орудий…

— Многое мне не нравится в нашем судне, — сказал мне Уриэл Уорсингтон. — Начиная с его названия. Ну, я понимаю: барк… галеон… А что такое флейт?

Возвышаясь над нашими головами, перечеркивал синюю глубину неба бушприт корабля, со всем тем красиво и целесообразно расположенным на нем такелажем, который зовется блинда-стень-бакштагом, фока-штагом, топенантом и тому подобным. И в нем была та устремленность вперед, за которой чудились разорванные облака, бегучая накипь горизонта и бесконечная прямая, проведенная в океанском просторе. А мы стояли под ним, маленькие, среди нагромождения бочек, узлов и ящиков, и Ури брюзжал:

— Сдается мне, в этой смоленой бочке некий адвокат проведет не самые лучшие месяцы своей жизни.

— Это отличная посудинка, — утешал я. — Наш флейт — прочное торговое судно, он выстроен для морских странствий в Амстердаме в тысяча шестьсот шестом году, а недавно на нем поставили новые фок и грот. Остерегись ругать его при матросах: у них свое поверье.

— Смотри: они спускают на блоках скот через палубу на дно! Коровы и овцы задохнутся, будут вонь, грязь…

— Не на дно, а в гон-дек, — поправил я. — Это не самая нижняя палуба, Ури: есть еще орлоп-дек. Система люков рассчитана так, чтобы воздух циркулировал между деками.

Безупречный парик моего собеседника, коричневый бархатный камзол, трость — все это наводило на мысль: кто же такой ты сам? Уриэл был настолько тактичен, что не давал почувствовать разницу между нами. Но в его обращении со мной сквозила нотка сожаления о том прошлом, когда мы вместе упивались пресными стихами Сиднея [67]. Теперешний Питер Джойс для м-ра Уорсингтона значил не больше, чем тень этого незабвенного прошлого.